July 16th, 2017

Малевич

Посолонь

ПОСОЛОНЬ

1.ЗА РЕКУ, ПОД СЕНЬ ДЕРЕВЬЕВ

Наш путь нынче — «посолонь», с восхода на закат. Из смога Кузнецкой котловины — на край света, где мы никому не нужны…
Буквально накануне выезда мне в руки попалась книжка одного нынешнего, как теперь говорят, суперсовременного автора. Эдакий постмодернистский квазибред о том, о сём, а в общем ни о чём.
В котором – я сразу и о «бреде» и «ни о чём» – тем не менее всё ж выловилось нечто понятное и почти близкое. Вот эти строчки:
«Есть такой посёлок в степи – Кош-Агач. Последнее дерево. Последняя тень. Край света. Голые выжженные камни, не степь – пустыня. Злобное солнце, ветхие руины древних могильников. На горячих жёлтых камнях, приспустив крылья, как чёрные шали, восседают одинокие орлы…».
Туда сегодня начинается наш путь.

СПРАВКА. Кош-Агач – районный центр республики Алтай. Приграничная зона – за ним Монголия. Находится на высоте порядка 1700 метров над уровнем моря. Продолжительность солнечного сияния в течение года согласно данным местной метеостанции составляет 2634 часа. Количество дней без солнца в среднемноголетнем исчислении – 19 в году. Среднегодовая температура воздуха не превышает шести градусов ниже нуля по, естественно, Цельсию. Минимальная температура зимы – минус 62 градуса. Летний максимум – свыше  30 градусов. Количество осадков – 127 миллиметров в год.

Кош-Агач и обнимающая его Чуйская степь, плоская, словно сковородка (края резко приподняты горами), это Сахара в сибирском исполнении. Сушь и холод. Через степь кочевали в поисках лучшей доли самые разные племена – от полузабытых гуннов до монгол-чингизидов и тюрок, основавших здесь когда-то своё первое государство. Ездить по степи довольно удобно и просёлочные дороги истоптали её своими колеями вдоль и поперёк. Где-то несложно и заблудиться. Настоящая ж толковая дорога одна – знаменитый Чуйский тракт, которым мы едем.
Куда? Конечно ж в Кош-Агач. «На край света». Куда ж ещё ехать?
Замечу, что автор-постмодернист приврал насчёт «последнего дерева» и «последней тени». В Кош-Агаче вообще нет деревьев. Следовательно и настоящей тени нет.
Хотя в названии деревья всё же присутствуют (здесь вообще все названия – говорящие и надо бороздить степь с топонимическим словарём под рукою, иначе чувствуешь себя немым и тупым). Только деревья, даже в названии, раритетствуют в чрезвычайно малом количестве. Потому что в переводе с тюркского имя посёлка значит – «Два дерева». Только-то. Впрочем, где они, эти два дерева, последние два пальца на руке, найти не довелось. Должно, когда-нибудь срубили и эту пару на дефицитные в крае жестоких зим дрова.
Выскочив из узкости, куда нас загнал Северо-Чуйский хребет (в бинокль видна поземка на снежных склонах, то души наших предков играют в снежки с северным ветром), прорвавшись сквозь Красные ворота» (две скалы и речка, все по имени «Кызыл Таш», то есть «Красный камень»), выдавившие из себя после недавнего дождя такую ж красную и крайне зловредную глину (наш УАЗ едва не останавливается в самим собою вырытой колее), протарахтев по мостику через бурый поток с характерным названием «Ручей» (а это без обратного перевода, по-русски), мы поднимаемся на господствующую высотку.
В сущности высотка не более чем холмик трёх-четырёх метров. Но с него открывается панорама, по которой можно сверять стратегическую карту генерального штаба (что, возможно, и делал Чингиз-хан – хлебом его не корми, дай погенералить). Спугиваем нахохлившегося орла (не соврал постмодернист) и смотрим – ладони козырьками.
Вот справа и сзади сгрудился в щепоть Чаган-Узун. Он за одноименной речкой. Речка – приток главной здешней водной артерии – Чуи. Приток, мощью со старшую сестру (а Чуя речка по объёму воды в русле не меньше Томи, только намного быстрее, особенно в среднем течении – рёв от порогов, как от тысячи отбойных молотков, включённых разом), окрашивает её своей мутью в цвет топлёного молока из русской печки. Нечто белое с налётом желтизны. Чаган-Узун (или Чаган-Оозы) так и переводится – «Белая река».
Сибирский путешественник прошлого века Сапожников писал про здешние места так: «В верхнем течении Чуя совершенно прозрачна, но её засоряет один левый приток – Чаган-Узун, берущий начало в Чуйских белках. Это обстоятельство служит прямым доказательством, что в вершине этого притока имеется большой ледник. Вообще считается правилом, что мутные реки берут начало из ледников, прозрачные – из ледников и ключей».
Отсюда пока не видать, прозрачна ли Чуя – от тракта она резко отошла в сторонку, и где-то там затерявшийся в её протоках и пойменных озёрах, только крыши одноэтажных домиков видны, стоит посёлок Мухор-Тархата (ещё одно говорящее название и если вы ещё не устали от моей эрудиции, сообщу, что он означает, ежели перевести абсолютно точно, «короткая река, где жили люди племени «таркатты», кстати, монгольского).
Сейчас над Мухор-Тархаты висит тёмное облако, а под ним вертикальные жалюзи дождя. Туча никуда не уходит – дождит в полном безветрии. Как она сюда попало непонятно (см. справку в её части по поводу годового количества осадков в Чуйской степи) – дождь на этом «краю света» такая ж редкостная невозможность, как, ну, скажем,  иголка в сене.
Сам Кош-Агач виднеется строительным краном и парой высотных домов. Ей-богу высотных, хотя они не достроены – тут всё, что выше первого этажа, небоскрёб. Должен сказать, что данный факт строительства – весьма важная примета – еще несколько лет назад (точнее, в 1995 году, когда открыли погранзону и разрешили свободный проезд) самым высоким зданием было здание поселковой администрации – двухэтажное. Всего-навсего. Кош-Агач по-видимому оживает за счёт вложений, в числе которых деньги из Кузбасса – тут построен цех, готовящий из монгольского и местного скота мясо для колбасы, которую мы иногда (с зарплаты) кушаем.
Вдали, надо только привстать на цыпочки, ещё несколько селений. В том числе аил Кок-Оря («Синие вершины» в переводе), в чью сторону мы сегодня стремимся. А Ташанта («Гололедица» - характерное название для предгорий), последний российский населённый пункт на Чуйском тракте, тоже закрыта наводящей тоску пеленой дождя – и тоска потому, что мы-то едем из пасмурного Кемерова, позади мокрая ночёвка в сосновом бору близ Катуни, и надеемся просохнуть и отогреться солнечной полупустыне.
А боюсь, что не удастся.
Кош-Агач нам сегодня неинтересен – на дворе воскресенье, нужных или хотя бы важных людей не найти: как и все, они кизяки в зиму лепят и ставят на просушку, дрова и сено готовят, проведывают родню на дальних отгонных пастбищах. Мы проскакиваем мост (Чуя прозрачна и тиха), мчимся через посёлок, минута и мы на окраине: слева за колючей проволокой законсервированная станция военной радиолокации, даже часовых не видно, справа и впереди – светло-зеленое зеркало озерка. По берегам тёмные камыши, а на озёрной глади (ни ветерка – говорю вам, потому и гладь), чайки, утки и гуси. Гуси и утки явно не домашние…

СПРАВКА. Наиболее характерные птицы Чуйской степи: утка-огарь, в просторечии «варнавка», журавль-красавка, индийский гусь, серебристая чайка, чернозобая гагара, чёрный аист, лебедь-кликун. Из хищных – алтайский кречет, белоголовый сип, чёрный гриф, бородач-ягнятник. Обычны степной лунь и сокол-пустельга. Только в Чуйской степи и больше нигде на Алтае живут дрофа, голубь-саджа, толстоклювый зуёк и ремез. Масса жаворонков и разной птичьей мелочи, гнездящейся по речным берегам, где есть растительность. Из редкостей – монгольский земляной воробей. Оказывается, и воробьи бывают редкостью. Естественно, если они «земляные» и если живут в Чуйской степи…

Свёрток на Кок-Оря. Казахское кладбище посреди плоской равнины – мусульманские полумесяцы над могилами.
По себе знаю: людей тянет на кладбища некое какое-то трогательное любопытство. Дескать, сегодня ты, завтра – я. На христианскую Троицу на наших кладбищах просто-таки праздник-пикник: на родительские могилки съезжается родня. Угощаются (мельком замечу, то явно нехристианское дело – трапеза на могиле, это по-видимому пришло из того, что старее старого – из дохристианского язычества) и общаются…
На мусульманском кладбище не до общения. Здесь мрачно и страшно даже днём. Может быть, потому, что нет привычной зелени. Верблюжья колючки да такие же колючие, злее кактуса, кусты барбариса и дикого крыжовника не зелень. Но главное, наверное, в обычае никак не подновлять погребения. Время должно сравнять захоронение с землёй и превратить его в пыль. Вон стоят глинобитные оградки старых могил – внутри провалы и сурчиные норы.
…Нам ещё километров сорок до места стоянки. А пока «перекус» на речке Юстыд (последнее на сегодня топонимическое «фе»: Юстыд значит буквально «Сто лиственниц» и они действительно растут в горах, откуда он берёт начало, только это отсюда далеким далёко).
На Юстыде появляется тальник. И еще – комары, кошмарная аномалия алтайского юга. Где комаров не бывает в принципе. Из-за постоянной суши. С Юстыда, вернее, с его слияния с речкой Кызылшин, начинается собственно Чуя. А нам надо на одну из составляющих Кызылшина (по словарю – «глубокий ров между гор») реку Бугузун («могучую реку» - таково славное имя сего ручья), где есть деревья и настоящая тень. Там близко к равнине походят горы, исполосованные снежниками, словно моряцкая тельняшка, там воздух ещё прозрачнее, чем тут, там – хорошо…
Жуём сало с хлебом, заедаем сморщившимися солёными огурцами, купленными почти за тысячу километров отсюда – на родине Шукшина, в Сростках. Отдыхаем.
Отдохните и вы.

2.ПРАЗДНИК, КОТОРЫЙ ВСЕГДА КОНЧАЕТСЯ
…И опять докладываю вам: мчимся мы на самый край света, давно кончились всякие намёки на шоссе, едем прямо по горам и солончакам между ними. И наконец взмываем на безымянную щебнистую вершину – знакомое место, отсюда торчит видный на все стороны всета деревянный триангуляционный знак. У меня и памятная фотокарточка-свидетельство имеется от прошлого приезда – обсели мы тот знак, как ночные куры насест.
Стали на самом верху. Налево угрюмые голые горы, рыжие и багровые – вблизи, синие – вдали, до самого небушка. Направо долина, крапленая разнообразием цветов – от мелово-белого до железисто-красного, от тёмно-серого до малахитово-зелёного и всё это плавно переходит в отороченный полоской тёмной, явно лиственничной зелени склон, напористо и мощно взбегающий ввысь, до снежника. Это, судя по карте, подступы к хребту Чихачева и где-то там, повыше, за облаками, главные вершины хребта, в том числе ввинтившаяся под четыре тысячи метров гора Сайлюгем, дающая название цепочке других гор, соединяющихся с видным нам и создающих естественную границу между уже проеханной навылет Россией и ещё неизведанной Монголией..
(Замечу в скобках: Сайлюгем ещё одно говорящее название: «сайлу» значит – имеющий гальку, щебнистый и это верно – тут всё сложено либо из осколков пород, либо обкатанной гальки, от вершин, до распадков – горы, по всему видать, старые, выветрившиеся).
Далеко впереди посередине вьётся речка, уходя в сливающиеся с небом холмы. Вдоль реки полоса зелени, быстро выцветающая и теряющаяся в обступивших горизонт горах. Это Бугузун – цель нашей поездки. Или, скажем так, промежуточная цель. Сегодня там, на берегу, ночуем. А потом посмотрим.
Ещё раз тщательно осматриваемся. Сверяемся с картой.
Где-то на Бугузуне, близ брода и рядом с бывшим посёлком, от которого осталась одна кошара, есть знатное стояночное место: тень от прибрежных тополей (представьте себе, и теплолюбивые тополя тут растут, если есть вода), полно дров (хлипкие топольки подмывает весенним половодьем, сбивает с них кору, а потом высушивает до звона – толстые жерди ломаются прямо в руках), а вода чистая, словно… Да уж ладно, придумайте сравнение сами, ничего оригинального не приходит в голову.
И коли вода чистая, то, стало быть, и рыба есть.

СПРАВКА. Видовой состав рыб рек Чуйского бассейна и рек, берущих начало на Чулышманском нагорье и плато Укок, типичен для большинства горных рек Сибири и разнообразием не блещет. Ну, естественно, хариус плюс ленок и таймень. И всякая мелочь вроде гольяна и бычка-подкаменщика. На плато Укок встречается осман – нечто вроде вьюна, только достигает изрядных размеров. Попадается он и в Чуе, в её нижнем течении. Ну и всё, пожалуй.
Наиболее многочислен хариус. В безлюдных и труднодоступных местах близ озера Джулуколь он вырастает в великана – экземпляр весом в килограмм скорее правило, нежели исключение.


Мы качаемся по волнам просторной дорожной колеи: из лощины на холм и вновь в лощину и опять взлетаем, тут же падая, чтобы ещё раз приподняться.
Тормозим близ речки. Прямо под деревом с орлиным гнездом наверху. И я в назидание команде хвалю себя: старик-штурман вывел пароход туда, куда хотел, берите пример и учитесь, пока жив.
С удивлением обнаруживаем оборудованную стоянку: кострище, окружённое чем-то вроде лавок из брёвен. А на берегу «каменка» с поддувалом и связанный из жердей остов походной бани. Здесь кто-то жил и по-видимому жил долго. А мы-то собирались на робинзонаду в безлюдной степи…
Место напомнило чем-то сосновый бор близ посёлка Усть-Сема на Катуни: там тоже много лет было пусто, а теперь стало «место массового отдыха» под названием «Катунские ванны» («ваннами устроители назвали проточенные в камнях ямки, где скапливается и греется на солнце дождевая водица – иные ямки просто ямищи, с головой  скрывает): дощатые столы, лавки из бруса и покорёженные туалеты из толстого картона-ДВП – за всё удовольствие двадцать рублей с носа за ночёвку плюс единовременная плата за машину – «стольничек».
Потом, по приезде в Кемерово я порылся в интернете и понял, что Чуйская степь  последние годы перестала быть самым уединённым местом на земле. К примеру, одна (да вряд ли одна!) новосибирская туристическая фирма устраивает экзотические выезды на полноприводных «лэндроверах» по Чуйскому тракту. В основном для состоятельных иностранцев, которым полторы тыщи вёрст – не крюк. В нашей степи «буржуины» катаются в условиях бездорожья, наслаждаясь свободой передвижения и отсутствием всяческих табу и ограничений. Прямо по древним могильникам катаются – чуть позднее мы найдём следы от колес, проходящие сквозь строй каменных «балбалов» (это такие стелы, исходящие лучами от захоронения, - они тем длиннее, чем славней был почивший в бозе древний вождь).
Но пока нас просто поражает «эффект присутствия»: не успели распаковаться – появляются парень и две девчонки-казашки – поехали в гости к кому-то на кошару да их «жигуль» застрял на броде через Бугузун.
Водитель Лёха молча встает, заводит машину и едет выдергивать коллегу из воды, пока не засосало в гравий.
На утро к дыму костра подъехала «шишига», ГАЗ-66. В кузове несколько парней. Не местные – туристы. А главное вдвойне свои – водники. Пробираются на речку Богояш – приток Чулышмана, одной из самых славных рек в водницких святцах – покоривший Чулышман это мэтр и вообще великий человек: пороги «Каша», «Три Вовы» и прочее, а Чулышман набит этим добром, как колбасный батон «краковской» салом, знак высшей квалификации.
Ребята из Кирова, по-новому (или по-старому?) Вятки. При них «нитка», снятая на кальку с карты-километровки. Справляются с нашей картой, определяются в пространстве, попеременке глядят в бинокль на север – там просматривается колея, ведущая круто в гору. По-видимому это и есть дорога на Богояш.
Кемеровский водник Егорыч, шедший Чулышман в команде знаменитого Миши Колчевникова, ныне Заслуженного мастера спорта РФ, рассказывал, что на Богояше во-о-от такие хариусы, как бараны, ей-богу. И ловятся не то что на искусственную муху, это для них роскошная невидаль, - даже на окурок кидаются. Звери, словом, дикие, это вам не томский чебак, хитрый и мудрый, словно царь Соломон.
Главный рыбак нашей экспедиции, он же доктор Саша, по прозвищу Искандер, священнодействует вокруг снастей. Лески, катушки, мухи и блёсны…
Пока он готовится, я растолкую значение упомянутых тут географических названий. Укок – это буквально «ящик» или «сундук», то есть длинная гора с плоским верхом, хорошее название для высокогорного, за две тысячи метров плато. Чулышман – от древнейшего, идущего от племени вытесненных отсюда на север самоедов (учёные вежливо именуют и-х «самодийцы») «чу», что значит просто «река», а остальное присобачено последующими племенами для благозвучия. От самоедского (пардон, самодийского) «чу», кстати сказать, и Чуя. Озеро «Джулу-Коль» - это название соединено из двух слов «jылу», то есть «тёпло» и «коль» - «озеро». Стало быть, «тёплое озеро» - странное имя для водоёма, находящего выше границы леса и большую часть года стоящего подо льдом. Ну и Богояш или «Бака-Jыш», где «бака» - «лягушка», а «jыш» - «черневая тайга».
…Но вот Искандер опоясывается через плечо рыбацкой сумкой и торжественно удаляется. Лёха за ним. Тоже с удочкой. Володя, четвёртый член нашей экспедиции, хватается за кофр с видео и фотокамерами и бежит на съёмку – он первый раз на Алтае и как разинул рот от восхищения на перевале Чике-Таман (а перевал, крутым серпантином взбирающийся на Теректинский хребет и так же круто падающий с него, хоть кого заставит рот открыть) да так и остался. Сейчас он с круглыми от нетерпения глазами мчится снимать древнее захоронение – оно неподалёку от нашей стоянки, на каменистой полочке, уводящей в степь.
Я хлопочу по хозяйству. Варю картошку с тушёнкой (через хорошего знакомого удалось купить несколько банок настоящей, «как в детстве», тушёнки – не спутанные в клубок, подкрашенные в аппетитный цвет жилы, а классическое «гостовское» мясо), подтаскиваю к костру сухие тополёвые кряжи, режу сало, чищу чеснок и сажаю в приглубок пиво с водочкой – сегодня у нас выходной день, кстати, и по численнику воскресенье, хватит, намаялись за дорогу, мы сегодня дома.
Правда, что-то тучи сгущаются над Бугузуном. Воздух становится густым и влажным. Неужто и сюда придёт дождь?
…Через пару часов самое глубокое разочарование дня: рыбаки обнаружили на берегу замытые в гальку проколотые баночки с дихлофосом. Вещество это – помощник браконьера. Банку с дихлофосом, которым в быту травят тараканов, буравят шилом в воде, предварительно в километре ниже по течению перегородив реку сетями. Обезумевшая рыба несётся от яда прочь. Браконьер выбирает ту, что покрупнее и был таков.
А река на несколько лет стала мёртвой.
Похоже, люди, так хорошо оборудовавшие для нас стоянку и побаловавшие себя банькой, одноразово отоварились рыбой, не оставив после себя ни таракана…
В восьмидесятые годы на Чуйском тракте, близ посёлка Акташ начиналась пограничная зона. В самом Акташе стоял танковый полк. В Курае – ракетчики. Вокруг Кош-Агача торчали станции дальнего обнаружения. И попасть сюда, где мы сейчас сидим у изгаженной реки, можно было только по особому пропуску.
Наверное, плохо, когда всяческие строгости. Когда шагу не ступить свободно. Когда ничего не разрешено и «туда – нельзя, сюда – нельзя». Однако запрет хранил до поры, до времени Чуйскую степь, Чулышманское нагорье и плато Укок в том виде, в каком её создала природа. Кочевники-скифы и странствователи-гунны, да и воины-чингизиды, проведя свои орды горами и межгорными котловинами ни на йоту не порушили равновесную природную гармонию. Они сами были частью этой великой степи.
Полноприводной тяжёлый «лэндровер», это не лошадь и не верблюд. Промышленная цивилизация, настойчиво рвущаяся в Чуйскую степь вслед за моторизованным «турьём», может принести с собой необратимые изменения.
Зимой мы спорили с Виталей Кузнецовым – старым приятелем, почитателем Рериха, ведущим активную общественную работу в Лиге защиты культуры. Лига собирала подписи против строительства автодороги и газопровода через плато Укок. А я посмеивался.

СПРАВКА. В 1998 году Алтай-Саянская горная страна была включена в перечень мирового природного и культурного наследия. Плато Укок, часть Кош-Агачского района республики Алтай, получило статус «зоны покоя» - это территория обитания исчезающих диких животных, в том числе снежного барса, число сохранившихся особей которого исчисляется несколькими десятками, местонахождение многочисленных, пока нетронутых могильников и курганов. Осуществление проекта Трансалтайской автомобильной магистрали в Китай и Казахстан может превратить данный статус в ничто.

Сейчас уже не смеюсь. Думаю.
В принципе Казахстан и западные районы, примыкающие к Тибету районы Китая, а также Тува, всегда сообщались между собой и Алтаем (древние конные тропы, былые караванные пути и современные просёлки пересекают плато в разных направлениях посейчас) стандартная автотрасса с приютами-кемпингами по обочинам и пивнушками близ ручьёв нечто совсем другое.
Особенно в свете случившегося с нами. Сидим мы у мёртвой реки и размышляем: искупаться-то в этих водах можно? Или ноги коростой возьмутся?
Наконец решаемся и плещемся в холодной, губы мгновенно синеют, реке. Взбадриваемся. Здоровый дух в здоровом теле не помеха. Ведь завтра снова в дорогу.
Куда едем? Погодите минуту – сейчас расскажу.

3.СТАРИК И ГОРЫ
В путь отправляться надо с просветлённой душой и надеждой в сердце. А мы пускаемся в дорогу удручённые и разобиженные. И виноваты в том никчёмные люди-браконьеры, отравившие дихлофосом речку нашей мечты.
Речке, впрочем, всё равно. Речка не знает, что больна, было – унесло: так же булькает-бормочет, импровизируя то ли какой мотив, то ли беспорядочный-бессвязный  разговор-беседу на непонятном языке, то ли просто бормочущий шум дождя…
Про дождь, впрочем, чистая правда. Погода начинает портиться – полиэтилен, под которым мы спали с Искандером, под утро покрылся радужными оспинами, спальные мешки отсырели – надо было не накрываться, от лени, а подвесить защиту пологом.
Отсырело и настроение. Мы ворчим друг на друга, выясняем отношения, спорим, кто главней и нужней. Про себя думаем о ненадёжности машины – в посёлке Онгудай, в самой серёдке путешествия, сломалась задняя полуось нашего УАЗа, трах и нету, и теперь у нас остался один ведущий мост – передний. Мало для попытки пересечь нагорье и выйти к озёрам. А уж про Туву, что за ними, и думать придётся забыть.
Короче говоря, трогаемся с места стоянки в гнетущем молчании.
Дорога вьётся вдоль реки, далеко не отходя, то и дело пересекая её бродами близ ветхих мостиков, на которые подниматься просто страшно – даже с виду это многолетнее гнильё. Пока путь достаточно комфортен, хотя из себя он представляет всего лишь автоколею. Чаще одну, а то и несколько идущих параллельно, то соединяющихся в компанию, то разбегающихся – шестерящих и восьмерящих. Это характерно для степи – всякий водило творец личной судьбы и торит свой собственный путь прямо по целику.
Наверное, так же и древние водители верблюдов на арбах тащились кто во что горазд по Чуйской степи, объезжая погребальные курганы…
Мало-помалу мы поднимаемся выше и выше. Вот уже глаз на уровне дальних гор, светящих нам  от горизонта сахарной белизной снежников. А вершины тут за три тысячи метров… Бугузун время от времени принимает в себя ручьи, по которым, правда, как правило, ничего не течёт – это сегодня, в конце июля, иссохшие галечные русла, кое-где с зеркальными бочажками воды, окружёнными осокой. В верховьях ручьёв-урочищ стоят белые пастушеские юрты.
Я бы сказал, что это типично казахские жилища – из кошмы. Алтайцы, которых мало в высокогорных степях, они предпочитают близкий лес, строят юрты из дерева – не круглые, естественно, а многоугольные. Такие юрты строят и кузбасские шорцы – называется «сенек». В середине обычно очаг «кулей-мазе» и в крыше юрты, соответственно, отверстие для дыма. Понятно, что и жизнь у них в основном оседлая – в горы «сенек» с собой не повезёшь. А казахи – вольные казаки, прошу прощения за каламбур.
Отмечу, что алтайский юг – местность исконно казахская. Хотя и находится за границей собственно Казахстана. Такие относительно компактные национальные казахские ареалы есть и в Китае, и в России. На Алтай казахи пришли давным-давно, пересёкши унылое плато Укок, и поселились, сохранив жизненный уклад и язык такими, какими они были в средние века. В Горно-Алтайске рассказывали, что в Кош-Агач из Казахстана время от времени наезжают языковедческие экспедиции – в самой республике казахские наречия изрядно осовременились, а тут они остались в древней чистоте.
Президент Назарбаев звал соплеменников домой. Кое-кто уехал. Близ Кош-Агача остался полуразрушенный посёлок – уезжая, прошлись бульдозером вдоль улицы. Памятник Ленину на площади едва устоял. Ленин, однако, остался одноруким. Так и бедовал, не почесаться толком, несколько лет. К этому году от посёлка осталось лишь несколько самых крепких бетонных стен – почистили развалины.
Однако уехало не так много народу – прижились тут в течение многих поколений, Алтай давно стал местным казахам родиной. Некоторые, уехав, вернулись – по-видимому здесь алтайские казахи чувствуют себя комфортней, а на исторической родине уже стали чужаками.
Кстати сказать, присутствует определённый «напряг» во взаимоотношениях казахов и алтайцев. Если алтаец в массе своей типичный «субпассионарий», привыкший довольствоваться малым, то казах как правило трудолюбивей, образованней и зажиточней. И соответственно авторитетней – характерно, что многие главы районов в республике Алтай именно казахи. Между прочим, Горный Алтай всегда голосовал за Тулеева, когда он выдвигал свою кандидатуру на президентских выборах, - чуют своего, кровь не обманешь…

СПРАВКА. Численность населения Республики Алтай, практически равной по площади Кузбассу (около 90 тысяч квадратных километров), составляет немногим более 200 тысяч человек. Плотность населения почти втрое меньше, чем в целом по Западной Сибири, о которой нельзя сказать, что густо заселена, - на двух жителей Горного Алтая приходится без малого квадратный километр гор и степей.
На три четверти это сельское население. Русских большинство – около 60 процентов, но живут они в основном в республиканской столице Горно-Алтайске. Каждый третий – алтаец. А казахов тут живёт ещё меньше – всего шесть процентов.


Юрты в урочищах стоят просторно. По одной, по две. Редко по три, и это по-видимому какая-то очень большая и дружная семья из нескольких поколений. Как правило, к чабанскому жилью приткнут какой-нибудь транспорт – либо мотоцикл с коляской, либо грузовичок. Чаще всего это трудяга ГАЗ. Редко тяжёлый трёхосный «Урал». А вокруг бродят кони – самый надёжный друг скотовода. У них полуоси не ломаются. Полноприводный транспорт.
Степь, видевшаяся издалека безлюдной, оказывается, изрядно населена. Особенно тут, наверху, где отгонные пастбища – тут влажнее, чаще идут дожди и травы даже в разгаре лета ещё не сожжены мощной солнечной радиацией. Там, откуда мы приехали, зелени почти нет, сухо. Тутошние зелёные урочища поглаживают воспалённые солнечным блеском глаза. Похоже, нахватался я «зайчиков» за эти дни, не хуже, чем от электросварки…
Леса окончательно исчезают. Даже кусты дикого барбариса стали редкостью – прячутся под скалы, в тень. Мы в царстве альпийских лугов. Впрочем, с известными особенностями – тут нет высокого, в рост лошади разнотравья. Всё очень скромно и хотя зелено, но не буйствует красками, тут альпийская тундра. Сухая, добавлю, тундра – болота начнутся уже в Туве, там совсем близко вечная мерзлота, она не пускает воду в глубину почвы и избыточная влага застывает ледяными линзами и синими блюдцами озёр.
Солнечное светило то прячется за пеленой облаков, то лупит в очи нестерпимым сиянием и как только высунешь нос из машины – дерёт эту выдающуюся часть лица, словно наждаком.
Наши лица покрываются ещё одним слоем малинового загара. Но вообще-то вне машины, в которой уже давно  включена печка, холодно. Обманчивое оно, горное солнце – греет да никак не согревает.
По карте мы приближаемся к перевалу Бугузун. Остаётся километра три-четыре, вот два ручья, впадающих в Бугузун с двух сторон, крестом. И вдруг речка, а за ней и дорога ныряет в какую-то «трубу»: отвесные стены каньонного типа, а из твёрдой глины выпирают выдавленные мерзлотой большие угластые булыжники. Об один такой крепко прикладывается наш страдалец автомобиль. Погнута рулевая тяга. И летучий консилиум единогласно решает: надо поворачивать вспять.
Вспять так вспять. И мы буквально пятимся из «трубы» задним ходом. Выезжаем на просторный пологий склон. Разворачиваемся, впечатывая рифлёный колёсный след в почву, состоящую из каменной дресвы. Минуту стоим в раздумьи.
- А давай-ка, мужики, заедем в гости к казахам! – рождается мысль.
Вон одинокая юрта стоит. Заезжаем.
Не верьте, что степняк или таёжник нелюдим и враждебен чужакам. Мой приятель этнограф Валерий Кимеев, ходивший пешком по шорским улусам, выучивал своих студентов для начала всего двум фразам: «Здравствуйте! Я хочу есть и спать», - и всё. Был ночлег, была еда...
И эти аборигены нам откровенно рады. Их трое: медноликая семейная пара, немолодые уже, и парень лет двадцати пяти. Парень после армии. Зовут Сергей.
Старики, как их звать по-казахски не разобрал, строгих правил, ортодоксальные мусульмане. А Сергей не брезгует ни стопочкой, ни куском копчёной грудинки на закуску. Старик-отец сочувственно смотрит на парня – прикоснувшемуся к дальнему чужому миру молодому скучно в степи.
-     Бараниной-то у вас можно разжиться? – интересуемся напоследок.
            -     А вон берите – овечка ногу сломала, - говорит старик.
-     Сколько заплатить?
-    Да сколько дадите.
            Сходимся на паре сотенных. Овечка покорно закатывает глаза под мясницким ножом. В четыре руки Сергей и наш водитель Лёха освежевывают несчастную. Шкуру, голову, кишки оставляем на месте. И в итоге получаем килограммов десять чистого мяса. Надо сказать, что в Кемерове баранина рублей сорок-сорок пять за кило. Стало быть, мы в барыше. Впрочем, и хозяева довольны – откуда им взять покупателей на высоте в две с половиной тысячи метров над уровнем моря, под самым перевалом на Туву.
          Напоследок одариваем Сергея шматком понравившейся грудинки. А старуха в ответ выносит из юрты кусок свежего овечьего сыра. Это «курут» - экзотика здешних мест. Обычно его коптят в дыму и тогда сыр становится вечным и ещё более вкусным. Только есть его надо маленькими кусочками, крупинками, чтоб точно прочувствовать вкус.
         …Обратный путь даётся нам нелегко. Тучи сгрудились над Чуйской степью, как грифы над падалью. Дождь заливает ветровое стекло. Мы торопимся – промёрзшие навсегда здешние почвы не принимают столько воды и реки с ручьями мгновенно вспухают грозными потоками. Нынче вообще год атмосферных аномалий, но такую аномалию, как потоп в пустыне, нарочно не придумаешь.
         Через несколько часов мы в Кош-Агаче. Сидим в кафе. Едим пельмени из баранины с кониной, запиваем это дело палёной водкой (назавтра в висках стучит отбойным молотком) и решаем, ехать дальше или не ехать – на дворе темень и ливень, перемежающийся зарядами снежной крупки, и это в июле!.
        Ладно, ехать! За руль садится Володя. Городской водитель, он хочет испытать себя Чуйским трактом – всеми его «прижимами», резкими поворотами, взлетами вверх-вниз, а слева под кручей бесноватая, гневная Чуя.
       Ночуем в посёлке Иня (в названии ничего общего со словом «иней» - буквально это «ийин», то есть «плечо», в переносном смысле «речка» или «речной рукав»), что на устье Чуи. С утра пораньше снова в путь. Проехав перевалы, останавливаемся у речки Семы (последний в этих записках топоним пусть остаётся невыясненным – такое вот кокетство автора) и варим баранину. Подкрепляемся и дальше. Вот и «тёплый Алтай», с яблоневыми и вишнёвыми садами, с туристскими палатками по-над Катунью-рекой, с массой сувенирных киосков: кулоны и всякие плетёные «фенечки», берестяные туеса, шкатулочки, коробочки, репродукции Рериха в рамках. А ещё бабки с вёдрами: молодая картошка, помидоры, огурцы, грибы, травы, мёд.
        А навстречу плотный поток машин – честной люд спешит на отдых. А где ж ещё в Сибири отдохнуть, как не на Алтае!
         Только не забирайтесь слишком далеко в горы…