September 30th, 2017

Малевич

По Катуни- 1

Один из моих последних, уже стариковских походов...

ГОСПОЖА КАТУНЬ

1.
Из Кемерова мы выехали накануне Ильина дня. Двенадцать нас сидело в микроавтобусе, не считая водителя Володи. Мы поехали сначала в Барнаул, чтобы забрать у друзей в фирме «Алтур» покалеченный на весеннем чуйском пороге рафт (это такая большая надувная лодка с пристёгивающимся и тоже надувным дном), его в «Алтуре», как могли, подлечили. Ну, забрали, посетовали, что Миша Колчевников, наш общий друг и авторитетный турист-водник, пошёл с богатыми американцами на «шестёрочную» речку Башкаус (а собирался с нами) и договорились с его правой рукою Лёхой Ярцевым о встрече как-нибудь и где-нибудь. Но, естественно, на реке, где же ещё. Может быть, на той же Катуни через пару дней.
Потом, однако, так и не встретились, наши друзья, собиравшие коммерческий маршрут, отстали со своими клиентами где-то в дороге…
Тут скажу, почему из множества ближних российских рек была выбрана Катунь. Во-первых, потому, что большинству команды «не в кайф» тихая Томь или красивые, но тоже мирные Кия и Мрассу. И уже приелся рыбный Абакан, куда последние годы оно (большинство) сумело выбраться не раз. Во-вторых, нескольким из команды посчастливилось сплавиться по Катуни и захотелось вернуться – из ностальгических соображений. О себе скажу, что к Катуни я готовился ещё в 1992 году, да и потом не раз, но всё что-то мешало. В третьих, это ж Алтай, его никогда не бывает чересчур.
Молодёжь, которая нигде и никогда в смысле сплава не бывала, в единственном числе представлял Андрюша Сиротенко, «иностранец» из украинского Донецка, приехавший в гости к двоюродной сестре Лене (она тоже оказалась с нами) и попавший в нашу команду неожиданно для себя, как кур во щи.
А самый наш набольший, суровый адмирал Виктор Зайцев, прошедший реку раз восемь или девять, (впервые аж в 1968 году, от черёмухового села Мульты да по высоченной весенней воде, да на деревянном плоту, да с катастрофой в Аккемской трубе – первом катунском суперпороге) для более «крутых» струй счёл себя уже пожилым, и, значит, решил понизить на этот раз планку категорийной сложности, снизойдя до среднего, по его понятиям, уровня.

СПРАВКА. Река Катунь (от тюркского «катуна» – «жена», «госпожа», «хозяйка»)– крупнейшая река Горного Алтая. Берет начало на южном склоне Катунского хребта. Длина около 680 км, площадь водосбора 60900 квадратных километров. Крупнейшие притоки – Аргут, Чуя. В питании реки принимают участие талые воды снегов (27 процентов), ледников (49 процентов), дождевые (14 процентов) и грунтовые (10 процентов). Половодья: весеннее – в конце апреля – начале мая, летнее – в июне-июле. В течение лета бывают дождевые паводки. Температура воды в районе посёлка Чемал (Нижняя Катунь) в июле плюс 13,4, в августе 12,2 градуса.

Кстати сказать, Катунь по старосоветским спортивным меркам река пятой категории (из шести), а по новым, международным – «четвёрка» (из пяти). Лично мне, имевшему максимальный опыт «четвёрочных» рек (опять же по советской классификации) и нажившему на текущий момент изрядное пузо, а также гипертоническую одышку, она, конечно, уже не по мастерству (извиняюсь за такое самонадеянное слово), но адмирал Зайцев пообещал личные льготы и послабления, дескать, мы в отпуске, а ты как бы в командировке: лови впечатления, потом чего-нибудь настрочишь в книжку или газету, а мы будем тебя везти. На что нижеподписавшийся, любящий лень не менее отчизны, с радостью согласился.
И ещё деталь. Пятеро из нас (Саша Михайленко и Андрей Митасов, Ольга Сидорова и Витя Зайцев, плюс я, многогрешный) прежде не раз бывали участниками разных экспедиций «с идеологией», то «транскузбасской», то «транссибирской», а тут решили прокатиться без мотивировки и подоплёки, для собственного интереса и без спонсоров (сразу скажу, что потратились мы не слишком – эдак тысячи по три с половиной, по четыре «с носа»). Группа набиралась стихийно, кто смог, кто захотел. Просились, впрочем, многие да не все собрались. Главная потеря – Леонид Шитиков, погибший нынешней весной на реке Чуе. Но он был всё время с нами, часа не проходило, чтоб мы его не вспомнили. А когда добрались до «стрелки» Катуни и Чуи, помянули любимого друга…
Но дальше по порядку.
Из Барнаула, уже под вечер, мы полетели вдоль золотых сосняков сто раз (ну, не сто, но – десятки раз) знакомой дорогой. Проскочили миссионерский Бийск (отсюда шли в стойбища к язычникам первокрестители гор Алтая и Кузнецкой черни, епископ Макарий и его духовный сын отец Василий Вербицкий) с синеглавым православным храмом на берегу, тяпнули по стаканчику медовухи в шукшинских Сростках в честь первой встречи с нашей рекой и, прошмыгнув сквозь безлюдную Майму, тёмной ночью, всё небо в тучах, стали выбирать тёплое место для ночлега.
Выбирали да не выбрали. Хотели прилечь прямо под памятником Вячеславу Шишкову (не только писателю, но и инженеру, проектировавшему Чуйский тракт) да промахнулись в темноте. И тормознулись просто у кромки тракта. Кто улёгся на автобусных сиденьях и сваленных назади рюкзаках. А мы вчетвером (Лена Исаенко, Паша Духнов, Андрюха Бобров да я) спустились с обочины к изножью праздничного соснового бора и бросили коврики в высокую, пружинящую, словно мягкий матрац, траву. Паше это сильно понравилось, потом за без малого две недели он ни разу не залез в душную палатку, так и спал на воле. Правда, под растянутым в шатёр пологом – защитой от дождя.
А дождь, за исключением первых суток, бомбил нас каждую ночь, говорю же – накануне Ильина дня отбыли, по всей России в это время дожди. Что до Алтая, то он, может быть, и есть самая российская из Россий. И европейская из Европ. И тюркская из всего тюркоязычного человечества – отсюда толпами шли разноплемённые орды: бело- и чёрнобрысые мастью, светло- и тёмноглазые.
Ладно, про это мы ещё поговорим кьтгда-нибудь. А пока мы подымаемся, уйдя в Усть-Семе от Катуни, в горы. Пересекаем несколько раз Сему мостиками в забавных завитушках и тащимся по многокилометровому «тягуну» на знаменитый Семинский перевал, 2200 метров высота, но кедры все в шишках и подлесок зеленеет, это как бы аномалия, в местах по соседству на такой высоте леса уже нет.
С перевала берут начало три речки, текущие в разные стороны. Ну, естественно, Сема, приток Нижней Катуни. Встречь Семе, час от часу мельчающей и истаивающей в ручеёк, мы и ехали. Ещё Урсул, который падает в Катунь в её среднем течении. После перевала мы вдоль него (или составляющего его притока)  поедем, а позже ещё раз с ним встретимся, это случится после прохождения пожирателя туристских душ, страшного катунского порога Шабаш. Третья река – Песчаная, она прорыла с Семинского хребта путь на север, в степной Алтай.
Нам на северо-запад. После обозначенной как «нежилая» Зайсанской Елани (пара неогороженных домиков с длинными поленницами близ тракта и тракторишко поодаль) и затяжного спуска к селу Туэкта наш микроавтобус, упавший с перевала на добрый километр вниз, выбирает на развилке правый поворот с указателями «Усть-Кан» и «Усть-Кокса» (левый поворот ведёт на перевал Чике-Таман и дальше по Чуйскому тракту к монгольской границе) и вновь начинает подъём вверх. Нам через несколько перевалов (не таких больших и высоких, как Семинский, но всё ж неприятных для недавно перебранного автобусного двигателя) в высокогорные степи Западного Алтая. Через них с Бухтармы и Колывани (куда мы не заедем – далеко да и заграница теперь), шли на Катунь русские первопоселенцы-кержаки да бежали заводские рабочие Колывано-Воскресенских рудников.
Проехали Усть-Кан. Проникли горным суженьем в сушь Абайской степи. Это важная для Алтая степь – уже по названию («аба», «абай» значат отец и старший брат либо старшее племя). Весной и летом она смотрится сплошным разноцветьем. В августе это равнина с выгоревшей в желтизну травой. Тут сильна солнечная радиация, потому что высота без малого полторы тысячи метров над уровнем моря. Ветер наносит запах полыни и чабреца. Вьётся речка с чистой водой, налитой всклень с берегами. А поодаль зелёная щёточка леса, жмущаяся к горным склонам, но не забирающаяся ввысь – деревья там, где больше влаги. Солнце сияет напропалую, воздух прозрачен и даже как бы хрусток, словно битое стекло, боязно ступить и вдохнуть полной грудью. Кажется, кабы не эти горы – жёлтые, красные, коричневые, пёстрые, синие и белые – взор бы проник на тысячу километров вдаль.
Нет слов рассказать обо всём. Заговорить здесь только тишину испортить и ничего не выразить. Просто внутри что-то такое твоё начинает отчаянно дрожать и беспокоить сердце.  Витька Зайцев, понимающий всё на свете, вовремя командует: «Кружки на базу!». Абайскую степь надо отметить…
Очередной подъём на водораздел, погранзастава с проверкой паспортов. Опереточное, забавляющее и проверяющих, которым скучно без дела, и нас, которым всё потешно, однако такое «государственное» занятие.
Сердобольные наши женщины оставляют солдатикам пару банок сгущёнки и снова горы и степь, постепенно – с понижением – сменяющаяся влажным разнотравьем. Близко прозрачная Кокса («коксу» – синяя вода, значит чистая). Она почти что у дороги. Берега её – луговина, уставленная копнами сена. Веет обжитостью, уютом. Это отчаянно русский, кержацкий Алтай и, посмотрите, уже не загорелый в черноту алтаец с непроницаемым плоским лицом, а основательный мужичок со староверской бородёнкой деловито трусит на лошади и указатель на шоссейке показывает: «Власьево».
Опять лезем и лезем вверх, уходя от реки по дорожному серпантину, а потом вдруг ныряем вниз. В Усть-Коксу попадаем как бы винтовой лестницей – с полутора тысяч высоты мы за несколько минут (воздушные пробки закладывают уши) падаем до тысячи, это высота нашей Катуни в УстьКоксе, точка старта. А финиш будет в Чемале, через триста километров воды и после потери шестисот метров от уровня моря.
Но туда ещё надо добраться.

2.
Накануне выезда мне попал в руки свежий номер журнала «Нева» с «Письмами из ссылки» Зои Крахмальниковой. Адрес отправительницы – Усть-Кан (кстати, раз уж мы мало-мало ударяемся в топонимику, сообщу, что «кан» это имя древнего тюркского рода, возможно, целой народности – топоним «кан» встречается в Сибири неоднократно). И ещё несколько писем из Усть-Коксы. Туда писательница после ареста её супруга, тоже литератора, Феликса Светова была сослана советской властью.
Произошло это недавно, уже во времена «развитого социализма». Крахмальникова и Светов были активно верующими людьми. Даже, пожалуй, политически верующими, потому что обличали за безверие власть, привычно не желавшую понимать, что можно исповедовать что-то иное, нежели коммунистическая идея, и понявшая критику обличителей как антисоветскую деятельность.
Христианская «упёртость» и готовность «пострадать за веру» довела московских диссидентов до беды: Светова – до тюрьмы, Крахмальникову – до ссылки.
«В Усть-Кане давно уже нет храма. Иначе меня бы не привезли сюда», – пишет Зоя Крахмальникова. И продолжает несколькими абзацами спустя: «Усть-Канская земля в оковах гор, скрывающих горизонт, была особенна пустынна в эту ночь. Казалось, тьма и пыль поглотили всё, что было окружено горами. Казалось, место это безлюдно и человечеству больше не нужен Усть-Кан».
А ещё дальше про Усть-Коксу совсем мрачно – «земной ад». Это восприятие узника, оторванного от корней. Которому любое узилище, будь оно формально даже столицей мира, – тюремная камера.
Дальше, однако, будет цитата из жизнеописания одного из святых Старой веры. Совсем другой взгляд на те же места. Вот поляна, где поставил себе жилище адепт двуперстия и дониконовских канонов Православия: «Место оно, иде же все вселися святый, бор бяша велий, место зело красно, всюду яко стеною окружено водами и бе видение онаго места зело умиленно».
Или вот что написал про Алтай Николай Рерих, он несколько недель прожил в Верхнем Уймоне – первая наша стоянка после начала сплава будет напротив этого села, на острове: «Приветлива Катунь. Звонки синие горы. Бела Белуха. Ярки цветы и успокоительны зелёные травы и кедры. Кто сказал, что жесток и неприступен Алтай? Чьё сердце убоялось суровой мощи и красоты? Семнадцатого августа смотрели на Белуху. Было так чисто и звонко. Прямо Звенигород».
Художник и философ полюбил Уймонскую долину (в слове «уй» ничего экзотического, «уй» значит «корова», и это верно – места тут самые молочные, к нам на стоянку в Усть-Коксе тут же заявился пацан с двумя «полторашками» отличного молочка). Рерих увидел её плодородной и цветущей. Он мечтал о построении тут, близ Катуни с её притоком Аккем (в переводе «Белая вода», не истинное ли Беловодье, взыскуемое приверженцами Старой веры, бежавшими сюда из неприветливой Европейской России?), своеобразной столицы всех цивилизаций, большого и красивого селения – Звенигорода.
Рерих искал высокого Знания и руководством в этих поисках видел некую синтетическую религию, которая объединила бы верования разных народов. В первую очередь буддизм, христианство и ислам. Алтай он видел некоей узловой точкой, мостом между Югом и Севером, Востоком и Западом, сердцем Ойкумены, местом общечеловеческого примирения и согласия. Добросердечный Рерих был другом всем, он даже большевизм канонизировал своим участливым вниманием – сообщество верховных авторитетов, махатм, с его подачи, признало заслуженным махатмой самого Владимира Ильича Ленина.
Когда я служил в армии, в воинской части, которая стояла в Новосибирске, то в редкие солдатские увольнения ходил в местный художественный музей – там много лет постоянной экспозицией висела на стенах коллекция картин Рериха, его подарок России. Художник выбрал срединное место между колокольной Москвой, к которой он относился с почти что славянофильской любовью, и вместилищем Будды, индийской столицей, столь же им почитаемой, – и этим местом оказался Новосибирск.
По мне, так пусть бы выбрал Усть-Коксу. Или Верхний Уймон. Новосибирск, в сущности, унылый мегаполис посреди дымной равнины, исчерченной автодорогами, ни одна из которых никак не тянет на Чуйский или Ябоганский тракт – больно скучны они своей стандартностью. А тут, в средостении Алтая, живёт воплощённое искусство. Поднимешь глаза на уровень горизонта, к горам, замкнувшим Уймонскую долину узорной стеной, и увидишь, что Рерих в своём художественном творчестве ни одной линией, ни одной краской с палитры не погрешил против правды – эта степь словно создана для яростных всадников Ульгеня, а эти горы просторны, высоки и каждая из них смотрится храмом, естественно близким к божественному Небу. Коли ты и впрямь верующий, становись на колени и молись на Теректинский хребет, не ошибёшься, любая просьба прямо Богу в уши попадёт.

СПРАВКА. Алтай находится в зоне активного взаимодействия трёх мировых религий. К югу от Горного Алтая находится буддийский мир, с севера пришла христианская религия, из казахских степей сюда перекочевали приверженцы ислама. Самая древняя религия древних алтайцев – шаманизм. Большинство современных алтайцев следуют так называемой Белой вере, которая является наследником алтайского шаманизма и джунгарского ламаизма. Часть коренного населения исповедует буддизм. В конце Восемнадцатого века в горах Алтая, спасаясь от преследований церкви, появились староверы. Каноническое православие пришло в Горный Алтай с образованием в 1830 году Алтайской духовной миссии.

Между прочим, перед каждым катунским порогом я (вообще-то даже не крещёный) осенял себя крестом и призывал Иисуса помиловать христиан и нехристей – честных туристов из Кузбасса. И Господь снисходительно помогал нам…
Ну, и чтоб закончить тему. Меня настораживают любые шибко «упёртые». Страдалицу Крахмальникову, конечно, жаль. И отчасти её тупых преследователей жаль, но по-иному, брезгливой жалостью, как живущих не своей волей и не своим разумом. Однако я уверен, что настоящая вера несовместна с сиюминутной политикой и самоутверждающейся публичностью, это нечто глубоко личное и интимное. С Богом не должно говорить с трибун и из обличительных журнальных статей. Бог, на мой взгляд, вообще говорунов и фарисеев не любит, он любит работяг, добывающих себе хлеб. Особенно он любит праведников Уймонской долины, живущих в каждодневных тихих трудах…
Функционеры многочисленных ныне рериховских обществ (мысли Николая Константиновича они сделали религией) вообще вызывают недоумение. Их невнятный птичий язык и ритуальные призывы к авторитету основоположника навевают уныние. Если сам Рерих стремился к синтетическому знанию, то эти просто сектанты, озабоченные разными метафизическими проблемами «тонкого мира». В лучшем случае они прилежные начётчики, живущие в блаженном сознании, что цитатами можно всё объяснить и освятить. Если Рерих жил в философских и этических поисках и ни дня не провёл праздно (его труды путешественника, художника, этнографа, писателя и философа известны всему миру), то рериховские эпигоны проводят годы в пустословии и выяснении, почти что на уровне первой сигнальной системы, кто правоверный, а кто не совсем.
Пару лет назад они сожгли шутливый туристский музей на стрелке Катуни и Аргута. Беззаботное турьё наставило на красивой ночлежной поляне разных деревянных идолищ, расписало камни скрижалями, устроило почтовый ящик с записками, оставляемыми разными мимоплавающими, и веселилось при случайных встречах с себе подобными.
Сожгли. Дескать, «не положено». Потому что на слияниях рек очень сильная «энергетика» и шутить тут нельзя. Вроде рериховцы и, по теории, стало быть, терпимые гуманисты, а способ убеждения инакомыслящих полицейский: нельзя и всё тут.
Разумеется, сам туризм – зачастую занятие людей, равнодушных ко всему, кроме спортивной стороны путешествия. Где идём, где плывём, куда карабкаемся, не интересно – главное лезть, идти, плыть. Ну, встретили древнюю писаницу  на скале. Забавно – не более. Местный житель для них обычно абориген, к которому нужно относиться с осторожностью – может ограбить, обворовать, надуть. Как человек он неинтересен и подчас просто жалок со своими проблемами выживания и идентификации.
У старого спортивного туриста в голове перемешались разные местности, где он бывал: он путает Тянь-Шань с Саянами, Кавказ с Забайкальем, Алтай с Камчаткой и обычно лучше всего помнит, где что ел…
Ладно. Что-то я стал брюзжать совсем по-стариковски. А между тем мы приближаемся к первому серьёзному испытанию, уготованному водникам Катунью, – Аккемской трубе.

Читайте дальше...
Малевич

По Катуни - 2


3.
На пороги и шиверы никогда не насмотришься. Эдакая силища прёт, падая в пенные ямы, закручиваясь в тугие спирали, вскипая валами и плюясь пеной. Лучше и не смотреть, это всё равно что взгляд в пропасть на крутом подъёме – голова закружится и страх проникнет в самое сердце.
Правду говорят, что когда страшно, то «поджилки трясутся». Не знаю точно, что такое «поджилки», но трясутся, прах их побери, верно ухвачено.
Катунь словно самой природой создана для сплава. Хоть на чём. На плоту, к примеру. Только не на деревянном. Наш адмирал, «обветренный, как скалы», в 1968 году первый раз попытался пройти Аккем под командованием Михаила Колчевникова. К тому же во время весеннего половодья. Их положило в первом же сливе. И волокло в перевёрнутом виде несколько километров. Рюкзаки смыло. Дальше несколько дней шли без еды. Зачалились у колхозной пасеки. Хозяин от души их накормил да к тому ж медовухи налил и ребят прохватило. Позже, уже в селе Инигень (перевод ничего не говорящий, не буду переводить) попросились на ночлег. Хозяин мигом оценил ситуацию и велел супруге варить конину. Бульоном и отпоились путешественники…
Катунь давно уже ходят на плотах с надувными элементами. На катамаранах. Каяками. Рафтами, как мы. И разными модификациями рафтов – не раз видел, например, катарафт, одновременно напоминающий надувную лодку и катамаран.
Это мощная, упрямая река, изобилующая разного свойства и уровня сложности препятствиями. Международный аналог – американская Колорадо. Но та, говорят бывалые люди (к примеру, Евгений Степанов, прозвищем «Шорец», водивший по ней коммерческие туры гидом какой-то американской фирмы), категорией пониже. Если Катунь «пятёрка», то Колорадо по-видимому тянет лишь на «четвёрку».
Впрочем, и «четыре» достаточно много. А «пять» поверх макушки. Особенно для нашей компании, включавшей разновозрастную и разноопытную команду, в том числе явного ветерана, «юношу», живущего 59 год, – имею в виду меня – и двадцатилетнего Андрюху Сиротенко, который первый раз на сплаве. Однако не устану повторять, что верховным начальником у нас сидел Виктор «Красавчик» Зайцев, который на Катунь пришёл не то в восьмой, не то в девятый раз (сам со счёту сбился), а капитанами рафтов были два мощных новокузнечанина, надёжных, как Алтайские горы – Саша «Хохол» Михайленко и Андрей «Колбит» Митасов. А гребцы! Любо-дорого посмотреть на борцов «таранного типа» Пашу Духнова и Андрея Боброва или хотя бы на Галю Михайленко и Ольгу Сидорову. И исключительно в похвалах помяну про Лену «Блондинку» Исаенко и Дениса Данильченко.
Кстати, Денис в одной из особо мощных бочек выпал из рафта, проплыл под ним, вынырнул с противоположной стороны и ухватился за леер. Дружные руки соратников в долю секунды вынули его из Катунских объятий. И потерянное весло подобрали из пены. Вечером Денис против обыкновения рано ушёл в палатку. Сказал, что устал. И все его поняли правильно.
Ещё про рафтинг. Считается, что это дорогое, затратное удовольствие. Оно так, если вы едете в составе коммерческого тура. Тут за Катунь придётся выложить тысчонок около десяти. Не считая дороги. Зато будете плыть без забот – за вас выгребут опытные гиды, вам поставят палатку, соорудят костёр и накормят. За безопасность тоже ответят. Но в известных пределах: прежде, чем сесть на воду, вы дадите подписку, что осознаете опасность, которой себя подвергаете.
Нам, друзьям по жизни (а кто не успел до сплава подружиться – стали закадычными корешами на реке), всё обошлось гораздо дешевле. Почти что втрое. Во-первых, потому что рафты нам подарили хорошие люди (такие водятся и среди богатых, особенно когда они – бывшие водники, начинавшие плавать в бедном детстве под руководством известного тирана-тренера Дулепова). И второе, самое главное, – мы привыкли обслуживать себя сами.
Послабления (во всём – от гребли до кухни) были разве что мне. «Василь Борисыч книжку пишет», – уважительно говорили соратники и разрешали лениться. Я никакую книжку не писал, это, возможно, дело будущего, просто вёл видеодневник, снимая на «джи-ви-си» что попало: от блиц-интервью со спутниками до видов из палатки. Щёлкал фотоаппаратом в разные стороны, с особенной любовью – облака, но и подножной травою не брезговал, тем более, что иногда та трава, представьте себе, оказывалась цветами высокогорного и «краснокнижного» эдельвейса. Ещё я читал у костра или пересказывал выдержки из умной книжки про Алтай пера горноалтайского этнографа Андрея Сагалаева. И разве что пару раз снизошёл почистить картошку.
Громкие читки, впрочем, а также перепевы алтайских мифов (в том числе в кардинальной и весьма вольной переработке нижеподписавшегося) имели шумный успех. Нашему экипажу особенно нравился миф про богатыря Бабыргана, было умыкнувшего у исполина, которому служил, дочку да перетрусившего в процессе неразрешённой женитьбы. И так, бедняга, перепугался, что и невесту по дороге бросил, и сам, перепрыгивая через Катунь, потерял, извиняюсь за выражение, мошонку и данное мужское интимное место стало о той поре каменными островами в Катуни, проезжаемыми мимо.
Выучили мы и национальный алтайский возглас радости: «Куруй, куруй! Оп! Куруй!», - и всякий раз дружно его орали, сложив руки лодочкой, когда адмирал «Красавчик» командовал: «Кружки на базу!», то есть приглашал выпить вечерние сто грамм.
Вернусь, однако, к опасностям сплава. Для Катуни они весьма реальны. Нынче в пороге «Ильгумень» выбросило с плота мужичка из немецкой группы. Такого страху он и его спутники натерпелись, что сразу после порога немцы всей командой снялись и уехали быстрым Чуйским трактом к себе на Рейн. Или, куда там ещё, на Одер, что ли.
А на пороге с говорящим именем «Шабаш» этим сезоном погибло уже шесть человек. Четверо весной. Пятый за пару недель до нашего похода. Шестой уже после нас. Москвичи-катамаранщики, пришедшие к Аккемской трубе (около двух километров мощного порога) раньше нашей группы, попробовали было взять препятствие с ходу. Первый же вал поставил головной катамаран, прошу прощения за бойкость слога, раком. Москвичи сели у изголовья Аккема размышлять, ждать. Мы идём, а они сживаются с порогом, разведывают, присматриваются. Зреют, короче говоря.

СПРАВКА. Для горных рек характерны несколько типов препятствий. Для верховьев Катуни обычны заломы из плавника, венчающие глухие протоки, и перекаты. ПЕРЕКАТ это сложное образование из двух отмелей, растущих с противоположных берегов навстречу друг другу. Для перекатов характерны мелководье и быстрое течение. ПОРОГ – участок реки с резким возрастанием уклона и скорости течения. Пороги образуются в местах пересечения рекою скалистых гряд, морен, выходов трудноразмываемых коренных пород и т.д. Элементы порога – водосливы, водяные ямы (бочки) и стоячие волны (валы). ШИВЕРА – каменистый участок русла с быстрым течением, небольшими глубинами и беспорядочно разбросанными подводными и выступающими из воды камнями. Из-за высокой скорости течения здесь, как и в пороге, возникают стоячие волны, обратные течения, иногда бочки. Добавим сюда ПРИЖИМЫ (это навал воды на берег в повороте), УЛОВА (противотоки в плоскостях, параллельных дну реки), нередко осложняемые воронками и «грибами» (вертикальными турбулентными токами). Обычно добрый (в смысле – мощный, все они никак не добряки) порог начинается и заканчивается шиверой, а по ходу дела представляет из себя череду сливов и пенных ям и всего того, что есть в классификации препятствий. А также того, чего нет.

Повторюсь, мы попали в очень высокую воду, не характерную для августа. Дожди шли ежесуточно, за одно только спасибо, что ночами (разок днём – близ посёлка Куюс, куда часть наших пошла звонить и купить водочки; ей мы и отпаивались от холода). Притоки сходили с ума. Кучерла, Кураган, Аккем, Сумульта бушевали в устьях. Аргут (река, в принципе, «круче» Катуни и по расходу воды раза в полтора мощнее) пёр, словно колонна большегрузных дальнобойных фур – от последнего порога-слива только белые брызги летели, тяжёлые, как капли цементного раствора.
Зеленокудрая супруга-Катунь, потеснённая Аргутом, послушно отошла к левому берегу, оробев от эдакого-то напора, и потекла наособицу, лишь спустя несколько километров приняв в себя гневные валы Аргута-мужа и тоже став белой, как бы враз поседев от непредсказуемого супружества с таким буяном.
Через несколько километров – Чуя. Сестрёнку Катуни я видел разной. И буйной, несущей всяческий мусор (от ободранных лесин до утонувших лошадей), и игривой, едва ли не ластящейся к ногам, шаловливой подругой туристских судов. Видал в том числе и на устье. Обычно на стрелке с Катунью Чуя как бы подныривает под старшую сестру и потом проявляется в ней эдакими водяными «грибами-поганками». Цвет у Чуи погуще катунского (даже после мути, принесённой водами Аргута), эдакий «кофе с молоком», и изрядно контрастирует, пока воды рек окончательно не смешаются. Нынче Чуя никуда не подныривает, а давит на старшинку, словно подгулявший подросток на пожилого дядю-«амбала», а тот только снисходительно щурится, мол, сегодня у мальца день рождения, мозги в тумане и дурмане, ему море по колено.
Дожди и тающие под жарким летом ледники сделали Катунь стремительной, словно курьерский поезд. Или как мчащийся табун лошадей. Или вот ещё сравнение. Представьте себе, что десяток-полтора Томей заплели в единую как бы косу, загнали в узкий (смертельно узкий, иногда сужающийся метров до десяти-пятнадцати – так в знаменитом пороге Тельдекпень) наклонный жёлоб, накидали в русло циклопических скал и сильно напугали грозовыми раскатами. Как он помчался, этот табун! Не разбирая дороги…
Наш адмирал только головой качал, сверяя воспоминания о былых продвижениях с нынешними: километры мы вычерпываем своими вёслами из Катуни, словно голодный мечет ложкою суп.
Да и не так уж гребём мы на ход – нас она сама несёт, только успевай управляться. Там, где в межень плот пробует на прочность робкая рябь начинающегося переката, сегодня стоит двухметровый, косой, качающийся вал. Там, где разгонная предпорожная шивера только набирала силу, нынче ревёт, цепляясь за береговые скалы, гневный поток. А в самом пороге «бочки», «грибы» и воронки – вот одна такая тормознула наш рафт и, всосав, как земснаряд, погрузила кормовых по пояс, и через секунду, натешившись, выплюнула игрушку и погнала плот дальше.
Страшный «Шабаш» (он же Кузюрский порог – по имени ближнего притока) наш адмирал решает пройти хитро-хитро – перекинувшись, как через соседский забор, через слив между скалами правого берега. Мы заходим, но воды между камнями не хватает и плот зависает носом на скале. Нижних полощет, а адмирал пыхтит, отталкивая от себя чёрный базальт. Наконец (через несколько долгих-долгих секунд), рафт выбрасывает в поток и мы крадёмся (это слово такое – «крадёмся», мы, конечно, трусим здоровенной «шабашевской» «бочки», но и обочь неё струя нас тащит, как мышей половодьем по полю) мимо страшной «изюминки» порога, погубившей столько туристских душ.
А рафт Михайленко прошёл по самой «бочке». Адмирал чуть бороду себе не вырвал от изумления – ребятам выпал один шанс из сотни. Злобный пульсар «Шабаша» отвлёкся (а может – подобрел на мгновенье) и не положил, в своём обычае, плот кверху пузом.
В таких вот, странных для непосвящённых лиц удовольствиях мы проводим день за днём, стремительно приближаясь к финишу…

4.
В Инигене мы чалимся, чтобы купить барана. Без свеженинки, говорят бывалые, поход не поход.
Самые толковые по части поторговаться берут деньги из «общака» и идут в посёлок. Инигень – малолюдное, но длинное селение вдоль Катуни и вдоль бывшей дороги. Почему дорога – бывшая? Потому что по ней мало кто ездит. Разве что туристы-велосипедисты.
Дорогу строили в лагерное сталинское время. То вели её близко к берегу, мостя в ущелистых местах аккуратные подпорные стенки. Разумеется, не из бетона – кто б сюда цемент завозил. Все дороги из природного камня.
Навстречу течению Катуни стёжка идёт от Ини, где реку пересекает Чуйский тракт, и эдак до самой Уймонской степи. Кое-где тот странный, невероятный путь поднимается высоко на скалы. Ребята-кемеровчане, прошлым годом проехавшие на «великах» длинный и трудный путь (Володя Михайлов говорил, что ни в одном похоже так не выматывался) из Казахстана на Алтай, привезли видеокадры Катуни с этой верхотуры – большая река, словно серебряная ниточка в междугорье.
Пути-дороги на Алтае это особая статья. Автомобильных дорог не так уж много. Вот Чуйский тракт, пересекающий Горный Алтай с юга не север. Доходя до монгольской границы, он даёт два ответвления – в сторону Тувы (автодорога, впрочем, скоро превращается просто в колею) и Казахстана, на плато Укок, где стоит погранзастава Аргамджа. Чисто теоретически отсюда можно проехать в Казахстан и даже Китай. Только кто ж туда ездит?
Ещё назову Ябоганский тракт, соединяющий своим ответвлением от старшего брата Чуйского главную магистраль Алтая с Абайской степью и Уймонской долиной. Тоже от Чуйского тракта, от посёлка Акташ есть асфальтовая веточка на Усть-Улаган, истончающаяся в грунтовку к южной оконечности Телецкого озера. Другая дорога на Телецкое (иначе Алтын-Коль, Золотое озеро) ведёт из самого Горно-Алтайска и к ней скоро подсоединится отросток из Таштагола на районный центр Турочак, он почти готов, осталось километров двадцать тайги, правда, это самое убродное место, с несколькими переправами через хитро извивающуюся таёжную речку Мунжу.
Добавлю сюда и более или менее приличную дорога на Турочак от Бийска. Остальное – тропы. В горно-таёжной местности они прорезаны в повалившихся деревьях. Как правило, это конная тропа егерей Алтайского заповедника. В степных местах и выше границы леса это путь, набитый в камне лошадиными копытами. Много сложных переправ – на Алтае всякий ручей норовит померяться силами с путником, свалить его в свои буйные воды и жестоко потешиться над бедолагой.
В Гражданскую за Алтай долго воевали. Последних инсургентов извели только в 1930-е годы. Самые знаменитые предводители антибольшевистского движения были местные уроженцы: полный Георгиевский кавалер, подъесаул Александр Кайгородов и его сподвижники-алтайцы братья Чекураковы.
Воевали вдоль Чуйского и Ябоганского трактов. Бились в Уймонской долине – сюда Кайгородов приходил трудной тропой вдоль Аргута из Монголии, где дружил с самым главным антибольшевиком тех времён, бароном Унгерном.
В Алтайских горах нашёл свою смерть и сам Кайгородов, и его красные противники – рисковый командир Сухов, пришедший сюда из нашего Кольчугина, и другой наш земляк, партизан Рогов, бившийся то за большевиков, то с большевиками. Память о них осталась обо всех. Правда, обросла за эти годы разными причудливыми напластованиями, словно гора мхами и лишайниками – где легенда, где правда, не вдруг и отличишь.
…Лена Исаенко устраивается подремать на инигенском бережку и вдруг находит перстенёк кустарной выделки. Вот тебе и сувенир (а я позже, на обратном пути, закупаю сувениры на Чуйском тракте, в торжище близ Аржан-Су, шоферского ключа с серебряной водой; мои сувениры это громкоголосый колокольчик с буддийскими письменами и языческий оберег – тоже с латунным колокольчиком, но совсем маленьким).
Вокруг сущая пустыня. Только по берегу кусты рододендрона и купы желтоглазого курильского чая. Да черноствольные осокори, жмущиеся к самой воде. И изредка берёзы (кстати сказать, берёза так же нежно любима алтайцами, как и русскими). Выше по склонам – колючие кусты барбариса, крыжовник (ягоды в жёстких волосах, но сладкие). На горных полочках горькая полынь и чабрец.
Мы последовательно проедем несколько природных зон. Степь (и даже высокогорная пустыня) сменится горно-таёжным пейзажем в Уймонской долине, в своей прибрежной части очень похожей на Южный Кузбасс. Потом снова голая степь. И опять тайга. Но уже другого рода и склада – кедровая и сосновая. Ласковая такая, с купами можжевельника на прибрежных полянах. На одной из таких – её зачинает здоровенный каменюка с написью «Водка пить – земля валяться» – мы однажды и заночуем.
…Возвращаются покупатели, Андрюха Митасов тащит на плечах барана. Говорит, что предлагали анашу – тут много дикой конопли. Говорят, забористая. Но у нас мало кто курит (на нашем рафте только адмирал палит сигарету за сигаретой), а уж анашу и вовсе никто.
Назавтра пир. Мы стоим ниже посёлка Малый Яломан (знаменит яблоневыми и сливовыми садами) вблизи Чуйского тракта – ночные машины соблазнительно сверкают фарами на противоположном берегу и уже хочется домой. Но впереди ещё несколько дней самого трудного сплава.
…Концом сентября мы соберёмся в Кемерове на дне рождения Виктора Зайцева. Посмотрим фотоснимки. Прокрутим видеокадры. Попаримся в Витькиной бане. Выпьем. И будем думать, куда ехать на будущий год.
Наверное, опять на Алтай. Есть там ещё не познанные нами места. И реки. И горы, на которые никогда не насмотришься досыта.
2004 г.