November 24th, 2017

Малевич

Идентификация троллей

Facebook позволит пользователям проверить, читали ли они посты «фабрики троллей»

Блог 
Facebook позволит пользователям проверить, читали ли они посты «фабрики троллей»

Пользователи фейсбука смогут проверить, читали ли они посты, созданные российским «Агентством интернет-исследований», которую называют «фабрикой троллей». Об этом компания Facebook объявила 22 ноября.

Инструмент появится в разделе «Справочный центр» (Help center) к концу года. Пользователи смогут узнать, на какие из связанных с «фабрикой троллей» страниц в фейсбуке и аккаунтов в инстаграме они подписывались (или каким ставили лайки) в период с января 2015 года по август 2017-го.

«Важно, чтобы люди понимали, как из-за рубежа пытались сеять раздор и недоверие с помощью фейсбука перед и после выборов в США 2016 года», — заявили в компании.

Meduza



Малевич

43 полевых сезона Василия Яворского


Он родился 29 декабря по новому стилю и 10 января - по старому.
Получается, то ли в 1875-м, то ли в 1876-м. В энциклопедии указаны оба года.
Прожил Яворский без малого сто лет, окончив жизнь весной 1974-го. А наработал за это время столько - на два столетия хватит. И на целую геологическую партию.

Все в той же энциклопедии про него четыре строчки. Мол, геолог и палеонтолог. Труда по "палеонтологии стромапороидей" (мне сложно было понять, что это такое, и еще более сложно будет объяснить, поэтому примите на веру - пятитомник насчет стромапороидей суть классика науки). Еще труды по геологии угольных месторождений, главным образом Кузбасса, где Яворский провел 43 полевых сезона.

В книжке «Исследователи Кузбасса» есть фотокарточка, где Яворский снят белобородым старцем на фоне скал и речки. Речка, судя по надписи выцветшими чернилами, - хорошая знакомая Бельсу, что шумит с Поднебесных Зубьев. А сам старец глядит сурово, спина прямая, и видно, что на ногах стоит твердо.

Начинал он жизнь 18-летним погрузчиком угля на Домбровских угольных копях. Вспомним литературу - правилом для тогдашней русской технической интеллигенции было несколько лет походить в «нижних чинах». Строитель Транссиба Гарин-Михайловский сначала отъездил кочегаром и машинистом на паровозе, а потом уж стал строить ветку на восток и писать книги. Будущий геолог Яворский тянул свою рабочую лямку под землей. И весь его недельный шахтерский заработок (45 копеек за смену) уходил на хлеб с селедкой и картошкой да на чай с сахаром.

Потом Горный институт в Петербурге. Учился долго - целых семь лет. И научился многому. Потому что учителем у него был Леонид Иванович Лутугин. Тот самый, который привел за собой целую группу молодых исследователей - Павла Ильича Бутова, Александра Александровича Гапеева, Авенира Авенировича Сняткова, Семена Васильевича Кумпана. И, понятно, Яворского.


Процитирую официальное прошение Яворского на императорское имя: «Желая поступить на службу Вашего Императорского Величества по Горному ведомству, с зачислением по Главному Горному Управлению и откомандированием в распоряжение Директора Геологического комитета всеподданейше прошу: дабы повелено было сие прошение мое принять и меня вышепоименованного на службу по Горному ведомству определить...», - специально цитирую, чтобы подчеркнуть роль геолога для России начала века, которого брали на работу индивидуально и по специальному решению главы государства.

Правда, и дело, на которое замахивался Геологический комитет, было государственно и общенационально важным. В сущности, закладывался базис развития России на сотни лет вперед. Это было завершение геологической съемки всего Алтайского округа, «имеющей целью объединить и проверить все предыдущие наблюдения», - так было сказано в секретной записке, сопровождавшей проект исследований.

А они, эти наблюдения, начинались открытой Михайлой Волковым Горелой горы близ Верхотомского острога. Через много-много лет, в середине прошлого века, в наших краях побывал великий путешественник и геолог Петр Александрович Чихачев, определивший границы Кузнецкого каменноугольного бассейна и давший ему нынешнее, всемирно известное индустриальное имя. Работу Чихачева продолжили Щуровский, Краснопольский, Державин, Соколовский, Брусницын, Венюков и многие другие.

Наконец, с 1894 года начался главный этап исследования Кузбасса, совпавший с биографией Яворского. И ставший основным содержанием его жизни. Вспомним грандиозный проект советского времени - Урало-Кузнецкий комбинат. Яворский являлся одним из его создателей - за ним числится разведка угольной базы комбината.

Каждый этап исследовательской работы Яворского был сделан тщательно и добросовестно и всегда отмечался успехом. За труд «Кузнецкий каменноугольный бассейн» его удостоили премии имени Пржевальского. Это было в 1927 году. Спустя восемь лет, в 1935 году, он был удостоен научной степени доктора геолого-минералогических наук gonoris causa, то есть без защиты диссертации.

После войны, в 1946 году, он получил Сталинскую премию - так оценило государство его труды, что подчеркивает факт - и в эту нелегкую пору геология оставалась, как и при императоре, важнейшей стратегической заботой «отцов нации».
Кстати, диплом сталинского лауреата нынче хранится в запасниках областного краеведческого музея, в фонде Яворского - скромная красная папка с выдавленными из латуни портретами пролетарских вождей, внутри лист мелованной бумаги с красным факсимиле Сталина и невнятной подписью какого-то, почившего в Лете управделами.

Сталинская премия - следствие глубокого изучения группой Яворского Прокопьевско-Киселевского угольного района, ставшего основным поставщиком кокса для Кузнецкого металлургического комбината, то есть для обороны. Вспоминают, что именно Яворский заложил шахты «Коксовая» и «Чертинская» - взял и ткнул пальцем в карту-километровку: вот здесь, мол, стволы и бейте. Он же наметил контуры будущего угольного разреза «Красный брод».

Кстати, Яворского с Прокопьевском связывало очень многое. Сильно подружились они с Павлом Михайловичем Елькиным. Бывший горняк, Елькин служил в геологической экспедиции кучером, возил самого начальника на лихих конях. А Яворский, напомню, сам в подземной упряжке ходил, и стали они как бы родней. Позже Яворский назначил своим наследником внука Павла Михайловича - прокопьевского учителя Михаила Георгиевича Елькина, известного краеведа, раскопавшего все окрестные курганы с древними захоронениями и фактически создавшего городской музей. Через Елькина и через кемеровскую музейщицу Оду Николаевну Баронскую архив и библиотека Яворского попали к нам в Кузбасс и сегодня хранятся в специальном музейном фонде.

После Сталинской премии был орден Ленина - им геолога наградили за детальное исследование Южного Кузбасса, за Томусинский район, где он открыл в свое время высококачественные коксующиеся угли и где выросли сегодня города Междуреченск и Мыски. Шахту «Распадская» или действующие тут разрезы, любой из них, правильнее было бы назвать именем Яворского.

Позже, будучи уже семидесятилетним и отойдя от полевых исследований (а прошел он пешком или по реке, бечевой и сплавом буквально весь Кузбасс, все его горные террасы и речки - от Барзаса до Терсей, от Кии до Мрассу и от Ини до Бельсу), Яворский занялся «чистой наукой» - обобщением своих палеонтологических исследований, за которые - уже 80-летним был удостоен лауреатства премии имени Карпинского. И уж в совсем преклонном возрасте, 95 лет от роду, Яворский был награжден званием Героя Социалистического Труда. По-видимому, это старейший Герой в истории Советского Союза.

До последних дней Василий Иванович Яворский сохранял свежесть ума и здравость поступков. Буквально накануне кончины он посылает музейщице Оде Баронской открытки с поздравлениями с праздникам и просьбами высылать вновь вышедшие из печати книги по краеведению Кузбасса. Даже к смерти старый геолог готовился с толком и тщанием. В Горном институте, где он до последних дней числился по кафедре минералогии, у Яворского был кабинет и чуланчик, а в чуланчике стоял большой камень из черного лабрадора - суровый профессор самолично заготовил его себе на будущую могилку и время от времени протирал от пыли. Происходил этот ритуал с угрюмыми шуточками, и все это вкупе с живым классиком отечественной геологии, было институтской гордостью и неисчерпаемым кладезем студенческого острословия.

Похоронили Яворского на Волковом кладбище в Ленинграде. Могила его рядом с могилой Учителя - Лутугина. Пригодился и черный лабрадор. В заключение несколько цитат.
«Кузнецкий прогиб Яворский считает уникальным образованием Алтае-Саянской складчатой области, унаследовавшим план кембрийской геосинклинали, распространившейся на огромной территории», - группа авторов академической биографии Яворского.
«В. И. Яворский с присущей ему неутомимостью... параллельно с исследованиями в Кузбассе продолжил работы в Донецком бассейне, занимался изучением Канско-Ачинского и Минусинского бассейнов. Он также консультировал разведочные работы в Партизанском и Раздольненском бассейнах, на Ишиме, в районе нынешнего Целинограда», - из некролога в журнале «Советская геология».

О Яворском коллеги говорили, что нет уголка в Кузбассе, где бы не ступала его нога. Это человек, которому мы обязаны свои настоящим - недрами, из которых мы черпаем свое благосостояние. И за счет которых будем жить еще долго.
Малевич

Экология Кузбасса без слёз


Несколько лет назад в сельце Костёнкове, что под Новокузнецком, собралось совещание. Говорили о делах своего колхоза – костёнковцы называли то, что осталось от былого хозяйства по привычке «колхоз», а себя без затей – «колхозники».
Дела тогда уже шли не Бог весть как. Костёнковский колхоз – молочное хозяйство. Но молоко дорогое – себестоимость в полтора раза выше цены, по которой его покупает молочный завод.
Уже тогда было ясно: колхоз обречён. Формально он числился за одной компанией, но висел на ней в качестве обременительного довеска, потому что та компания занималась карьерной добычей угля и сельскохозяйственное производство было для неё непрофильным.

Грубо говоря, та компания получила-выкупила бывшие колхозные поля и леса для разработки полезных ископаемых (угля), а колхоз ей навялили в нагрузку от власти, призванной заботиться насчёт всяких социальных вопросов. Исполнять обременение компания не захотела и продала своё имущество другому собственнику.
Новая компания-владелица предупредила костёнковцев: развивать колхоз она не намерена. Понятное дело, чего ж развивать, если под колхозными полями залегает уголь. Подними чернозём, убери наносы – тут это в основном глина, и скоро докопаешься до отличного энергетического, а иногда и коксующегося, он дороже, угля.

В советские, то есть, по нынешним понятиям, недемократические времена колхоз и колхозники были вправе разрешить или не разрешить разрыть свои поля. Нынче они тоже как бы в том праве. Только это право можно купить. Пай колхозника в среднем по области около десяти гектаров пашни и до десяти гектаров покоса. Перекупщик уступит такой пай угледобывающей компании, говоря наглядно, за стоимость вагона угля. А весь колхоз, стало быть, стоит не более угольного эшелона. А добудут его тут многие-премногие эшелоны.
Так что, повторяю, колхоз обречён. И земля обречена. И это сегодня подтвердилось полной мерой.

По закону, закон ещё советский, но действует и сейчас, да и по логике здравого смысла, плодородный слой надо убрать, вывезти в машинах и соскладировать. А потом, когда уголь будет вынут, следует чернозём вернуть, предварительно засыпав и разровняв карьерные выемки.
Когда-то, в дореформенную эпоху, такие вещи практиковались. Но и в ту пору возвращение полей в сельскохозяйственный оборот было больше напоказ, потому что порушенную природу, пусть эта порушенность носит самый локальный характер, вернуть в состояние, равноценное первозданному, невозможно.
Достаточно сказать, что в местах открытой добычи угля или руды ликвидирована равновесная гидрологическая система. Полностью и безвозвратно. Срыто и переформатировано всё.
Исчезли берёзово-тальниковые околки с болотцами-бочагами внутри. Засосаны в декомпрессионную воронку реки и ручьи. И, естественно, высушены окрест болота и родники.

Однажды мы с приятелем заехали-забрели в традиционное место туристического сплава – на речку Усу, в самые её верховья.
В этих верховьях моют россыпное золото. Как это делается?  Бульдозерами сдвигается весь верх речного берега – к  борту долины. Вместе с лесной порослью – вырубать всё это некогда и накладно, само сгниёт.
Теми ж бульдозерами вскрывается суглинистый почвенный слой. Глину перемещают к одному из берегов – она становится как бы дамбой, потому что золото находится ниже уреза речной воды.
Золотоносный песок всё теми же бульдозерами спихивают в «промприбор» – разрезанную автогеном цистерну и разбивают на фракции водяной струёй из гидромонитора.
Дальше дело техники: лёгкая пульпа уплывает в «прудок-отстойник», тяжёлые фракции, а золото – самая тяжёлая, оседают в ловушке.
В год нашего первого приезда над карьёром висела эстакада – по ней текла заключённая в лоток речка Каменушка, приток Усы. Чистая, аж чёрная по сравнению с содержимым прудов, где пульпа.
Золотодобытчики-старатели, разумеется, не из заботы об экологии отвели речку от забоя, а чтоб не откачивать лишнюю воду. Экономика должна, едрена мышь, быть экономной.

Через несколько лет мы вновь проведали реку. Старательская артель ушла. Основное течение Усы так и осталось в заломах из брёвен. Эстакаду порушили, Каменушка течёт прямо в бывший забой, в новообразованное озеро и в пески, ставшие зыбучими, – разом засасывает по колени, только ступи.
Маловероятно, что кто-то сюда придёт с рекультивацией. Ниже по течению Усы – старые золотарские полигоны так и стоят нерекультивированными. Некоторые, самые старые, ещё с позапрошлого века. Так им стоять, пока природа сама не справится с напастью.

Видел, впрочем, рекультивированное после угледобычи поле – полтора десятка гектаров, засеянных травой, как бы уголок искусственно воссозданной нивы, даже цветочки растут, а вокруг, насколько видит глаз, жёлто-серые бугры породных отвалов. Почва на эрзац-поле чернозёмная, но уже не полноценная. Был чернозёмный луг – стала подверженная малейшей засухе степь.

В нашей области в местах карьерной добычи полезных ископаемых, а у нас добывают уголь, железную руду, полиметаллические руды, золото, исчезло несколько сот водоёмов – реки, ручьи, озёра.
А болота и родники даже и не вошли в реестр потерь.
Лет двадцать назад уже не существующие водоёмы ещё считали. И имена помнили. Насчитали столько, сколько впадает в Байкал, – 330. Теперь уже и счёт потеряли. По моим прикидкам и приглядкам к темпам освоения угольных и иных месторождений количество утраченных водоёмов, пожалуй, перевалило за тысячу.

Кузбасс сегодня добывает двести миллионов тонн угля в год. Отрасль не пропала, как ей пророчили эксперты Всемирного банка и реформаторы ельцинской эпохи.
Но наши успехи одновременно и наша беда. Каждая тонна – это десятки и сотни кубометров перемещённой вскрышной породы. В недрах каменноугольного бассейна заключены десятки миллиардов тонн топлива и руд. Наш удел – сидеть в конце 21 века на берегу гигантского карьера…

Катастрофически обмелела главная наша река – Томь. «Труженица-Томь», так назвал её в своей книге региональный классик Геннадий Юров – родононачальник (на пару с другим земляком – Владимиром Чивилихиным) экологической темы в советской публицистике.
В 1970-е годы, когда он писал свои очерки о Томи, собранные в две книжки – «Труженица Томь» и «Река родная», она ещё гляделась труженицей в полном смысле слова. Таскала на себе пароходы и баржи. По ней сплавляли лес. Рекою бегали катера на подводных крыльях. Они были вездесущи, действовало оживлённое пассажирское сообщение – к некоторым приречным, в том числе дачным посёлкам вообще удобнее было добраться по воде.
Сейчас всякое речное сообщение прекращено. Створные знаки ещё стоят по берегам – в среднем, малолюдном течении реки. У меня речная лоция есть – как память. Только плавать по Томи уже нельзя. Даже мелко сидящий катер госинспекции по маломерным судам не может на своём водомётном движке пройти от Кемерова до Новокузнецка. Максимум до Бычьего горла, это знаменитое сужение между реликтовыми Салтымаковским и Тарадановским хребтами.

Кстати замечу: Тарадановский хребет, реликтовое место, пережившее ледниковый период и сохранившее уникальную флору, активно срывают угольщики.
В межень на Томи обнажаются перекаты и закрывают проходы и для моторных лодок.
При этом томская вода грязна и страшна.
Когда вплываешь в реку где-нибудь ниже Новокузнецка из любого правобережного притока, а по правому берегу хребет Кузнецкий Алатау высовывается из тайги пупырями гольцов, места там чистые, заповедные, – впечатление шоковое.
Вчера и километром назад ты сидел у прозрачной, как слеза, реки – воду можно пить, черпая ладошкой. Сегодня ты видишь несущуюся вниз по течению мутно-серую массу с хлопьями жёлтой пены поверху.
И так на много вёрст.

Река понемногу фильтруется в галечных и песчаных отмелях, очищается, разбавляется водою притоков и километров через полтораста становится почти прозрачной.
Но всё равно не той Томью, которую древние насельники кеты и самодийцы называли «тоом», то есть «тёмная», а более поздние пришельцы – «кара-су», в смысле «чёрная вода», и слово «чёрная» здесь означает, что она чистая.
Это водный раствор, прошедший через несколько городов, через их предприятия – металлургические, химические, через желудки и кишки граждан и через городскую канализацию.
Она даже теоретически не может быть чистой. Знающие люди говоря, что органические соединения в реке мутируют, соединяясь с друг с другом, мутанты вступают в новые реакции, рождая монстров.
Их не определяет ни один существующий реагент. А значит, не задерживает. Там, в реке, «вторая таблица Менделеева», умойся – козлёночком станешь.

Кемерово добавляет грязи своим химическим комплексом. Ниже города, точнее, ниже заводского района, в Томь впадают многочисленные ручьи с так называемых «очистных сооружений». Эти ручьи выведены прямо в воду, к речному дну и река тут бурлит и чуть ли не фонтанирует поднимающимися снизу грязными «грибами».
Естественно, река в этом месте не замерзает круглогодично. И ниже по течению тоже не замерзает. Открытая полынья тянется километров на полста и парит в самые лютые морозы.

Проблемами кузбасской экологии озаботились давно. Ещё в 1979 году было принято особое постановление о защите водного и воздушного бассейна Кемеровской области. Только и скажу «Браво!» Геннадию Юрову, достучавшемуся «до небес» своей публицистикой.
В рамках исполнения предначертаний партии (эти слова я употребляю без всякой «подпольной» иронии – КПСС была в нашей стране партией созидателей, не брезгавших никакой работой) было сделано многое. Самым заметным для публики стал постоянный мониторинг экологической ситуации в промышленных городах, рекомендации по режимам выброса дымов в зависимости от направления интенсивности ветра.
Повсеместно сняли внедряться фильтры, улавливающие загрязнения. Завод «Азот», например, перестал дразнить сернистыми «лисьими хвостами», коксовые производства стали меньше вонять, посветлели дымы предприятий ВПК, а на цементных заводах внедрили магнитные ловушки – самые мелкие, микроскопические фракции перестали улетать на города и посёлки и оседать на улицах мелкодисперсной пылью.

В рамках исполнения партийного решения началось строительство плотины и водохранилища на Томи. Разрекламировали его как имеющее природоохранный характер. Но как только началось строительство, сразу началась и критика. С развитием гласности критика усилилась. И когда всё было готово для перекрытия реки, стройку закрыли.
Наверное, правильно. Потому что водохранилище не могло в принципе ничего очистить. Идея водохранилища, говоря предельно просто, – это идея «сливного бачка»: накопились загрязнения – включили шлюзы и грязь пошла-попёрла волной в Обь и Северный Ледовитый океан.

Прежде строительства следовало снабдить эффективными очистными сооружениями заводы верховий. Прежде всего металлургию. Шахты – об их загрязнениях можно судить по речке Абушке, текущей по Новокузнецку, вода в ней черней грязи. И озаботиться городской канализацией – очистка бытовых стоков была (да и в принципе остаётся) в самом большом городе Кузбасса – Новокузнецке аховой.
Как, впрочем, и везде.
По ряду причин глубокая очистка стоков оказалось невозможной. Основная причина – сроки и деньги. Перекрытие реки отложили. Сначала на неопределённый срок. Потом на время реформ, начавшихся в 1990-е годы.
Сегодня ясно видится, что насовсем.

Тем не менее, многое по самозащите Кузбасса наши власти сделали. Прекращён молевой сплав леса по всем рекам области без исключения. За малым исключением запрещена добыча золота драгами и «промприборами». Там, где она существует, меры по защите водных ресурсов предпринимаются самые драконовские. На территории области появился заповедник «Кузнецкий Алатау», защищающий уникальную биосферу гольцовой зоны старых гор. И его как бы младший брат –  Шорский национальный парк. Это заведение регулирует антропогенную нагрузку на Горную Шорию – уникальный горно-таёжный природный комплекс на стыке Саянских гор и Алтая. Туристов в парк пускают, а промышленников нет.

В промышленном комплексе особых изменений не наблюдается. Реформы 1990-х годов было подразорили многие производства. Некоторые закрылись. Но времена полегчали, индустрия мало-помалу набирает обороты. Вместе с набором оборотов нарастают загрязнения. Ведь в государственной политике на сей счёт принципиально ничего не поменялось – штрафы за грязь чисто символические…
Боюсь, что мы в своих экологических проблемах зашли очень далеко. В 1970-е годы все меры, предпринятые государственными и надгосударственными структурами, дали относительный успех – удалось сохранить «статус-кво», не более.
Прогресса и тогда не добились, а сейчас, спустя столько лет, его невозможно достичь в принципе.

В одном московском журнале изрядно уж лет назад было напечатана моя беседа с местным экономистом, занимавшимся, в частности, проблемами экологии. За рамками интервью остался вздох визави: «Чтобы очистить Кузбасс, нужно вкладывать в экологию все налоговые поступления, весь бюджет области направлять туда в течение, как минимум, десяти лет».
Вот и ответ.
Экология нам не по карману.
И нынче и, возможно, присно, и вовеки веков.
Аминь.