November 25th, 2017

Малевич

Рыбалка на Чумыше


Отправил всю семью в деревню к теще. Пусть пересидят грипп. Сам обложился газетами, включил «Ностальжи», потягиваю пивко и разбираю политические сплетни.

Звонок. На пороге старый приятель — вместе учились в университете. Рожа красная. Из расстегнутой замши прет тугое пузо. На толстом пальце — во-о-от такой перстень. Всю нашу любимую филологию он на хрен забросил, стихов уже не пишет и не читает. Стал «прасолом»: скупает у себя в Степном Алтае скот, оборудовал бойню и возит в Кузбасс мясо. И везде у него дела. Или делишки. Вот и ко мне заехал по пути в Новосибирск.
Нас, кузнецких жителей, всех чохом презирает и бранит «силикозниками» — за шахты, металлургию с химией и, значит, плохой воздух и грязную воду в реках. А у него хорошо. Озера кругом. Речки. Прямо со двора усадьбы на улице Луговой (название для улицы-то какое, а?) в старицу Чумыша можно заводить бредень и через пять минут чистить карасей на жареху.

— Не кисни! — уговаривает приятель.— Поехали порыбачим. К вечеру будем у меня. Суббота и полвоскресенья — наши. Потом везу тебя на станцию, сажу в бийский вагон и утром ты дома.

Разве отвяжешься... Едем. Хотя, признаюсь, ни рыбалку, ни рыбаков я не люблю. А рыбу у меня даже кошка не ест. Но интересно — рыбалка зимой!

Машина у него хорошая. Джип. И «водило» неплохой — племяш. До Новосибирска долетаем быстро. Там он заезжает в одну контору, в другую. Ныряет в недра Центрального рынка. Весь озабоченный выбегает на волю, на ходу что-то дожевывая, машет прощально колоритным, тоже жующим брюнетам. Снова мотаемся туда-сюда по городу... И вот наконец мы на шоссе, что ведет в сторону Алтая. Синие указатели со знакомым словом «Ташанта».

Кто видел фильм «Особенности национальной охоты», тот поймет, чем мы занимались дорогой. Никто вроде и не принуждает. Но отказываться не положено.

...Утром мне втыкается в ладонь холодный собачий нос. Я его сжимаю и начинаю мотать туда-сюда. Дружеское повизгиванье и стук хвоста по половику.

— Джек, пошел отсюда! Правнук Найды. Помнишь Найду?

Я помню Найду — здоровенную и дружелюбную лайку, хвост кренделем. Приятель вывез ее с Севера, где мы по молодости работали на радио.

— Ну вставай, горожанин! Садись за стол.

Сам хозяин на ногах уже часа два. Помог дочери и жене со скотиной управиться (не с закупной, со своей — у него корова, телка, летошний бычок, овечки, гуси с утками, куры, кролики, нутрии — натуральное, словом, хозяйство).
Хозяин наливает из пластиковой бутыли с иностранной надписью. Я вопросительно поднимаю брови.

— Не боись. Своя.

Что-то настоенное на травах. И легонький самогонный запах...

Хозяин докладывает: мол, «мотыля» (что такое — «мотыль»?) он намыл (его мыть надо?), но если не пойдет на «мотыля», будем пробовать на «клопа» (и клопов, чудак, наловил!), но вообще-то все это мелочи, самое надежное — «фитили» (опять лингвистическая загадка!) и они уже стоят, выдолбим — и с рыбой.
Не подаю виду, что неграмотный. Помалкиваю.

После завтрака облачаюсь в ватные штаны и такую же фуфайку. Сверху — густо пахнущий овчиной тулуп. На ноги — здоровенные, подшитые конвейерной лентой пимы. У кореша на валяной обувке высокие галоши, а поверх тулупа еще и дождевик. Руки в шубных рукавицах чуть не до локтей.

Еле-еле, негнущимися ногами спускаюсь с крыльца. Напарник выдает мне лом, на тупом конце кольцо, к кольцу привязана веревочная петля, ее надо перекинуть через плечо. Это — «пешня». Ею долбят лунки во льду.
У него тоже пешня через плечо. И большой ящик на ремне. А к поясу приторочен кухонный половник — весь в дырках, как дуршлаг. Идем по тропинке за огороды. Пешня звенит сзади.

— Пошли прорубь посмотрим, — приглашает друг.

В пойменном озере пробита прорубь. Это на случай замора — если рыбе не хватает кислорода, она гибнет. Смотрим через тонкий ледок. Стоят золотые и серебряные карасики. Шевелят жабрами. А рядом рыбка неописуемой красоты: расцветка из золота переходит в лилею и в фиолет. Красиво. Это, оказывается, линь. Тоже из семейства карасей. Помню, читал у Аксакова... Приятель дубасит пешней по тонкому льду проруби, давая доступ воздуху, выбирает дырявым половником осколки.

Выходим на реку. Напарник тщательно выбирает место. И все равно остается недовольным. Ворчит. Но что делать — надо долбить лунки. Долбим. Главное, когда долбишь лунки, не упустить пешню под лед.

— Ты уже? — удивляется друг. Я — уже. Поодаль я нашел старую лунку, прочистил ее и готово. Не верю я в зимнюю рыбалку — рыба зимой спит. Ну, конечно, наверное, есть отдельные сумасшедшие экземпляры...

Я отказываюсь насаживать на крючок мотылей — таких маленьких красненьких червячков. Они выскальзывают из пальцев или вообще рвутся на части. А мороз, между прочим, под двадцать — руки из шубных рукавиц вытаскивать неохота. Приятель входит в положение и дает мне удочку с «клопом» — такая вроде как свинцовая капелька, а на конце крючок. Если рыба совсем дура, то, конечно, глядишь да и клюнет.

Время от времени отчерпываю кристаллики льда из лунки — мне тоже выдан дырявый половник, только маленький. Под прозрачным льдом — мутная вода. Чумыш несет много взвесей, потому что течет по лессовой равнине. Скучно. А кореш орудует туда-сюда, шевелится, руки вздымает. Подхожу — ба, да у него уже несколько штук. Ерши и окуньки. Еще шевелятся, заворачиваясь в снежную пыльцу и потихоньку замерзая.

Возвращаюсь. У меня — тихо. Лежу на льду. Мороз через шубу и ватник не пробивает. У меня внутри микроклимат. На тулупный воротник садится иней от дыхания. Смотрю в небо. Зимой плохое небо. Выцветает оно в белизну. Как джинсовые штаны после двух-трех стирок. Малость задремываю. Приятно спится на свежем воздухе «после вчерашнего».

— Тяни, дурень! — командует подошедший приятель. Оказывается, «кивок» моей удочки давно смотрит в лунку, а леска натянулась струной. Тяну. Что-то есть! Еще тяну. На том конце леску отпускают. Вытаскиваю обрывок. А «клопик» достался реке в качестве трофея.

— Ладно, пошли. На первую юшку я наловил.

У нас, однако, намечается какая-то то ли «двойная», то ли «тройная» уха. Сначала выварятся ерши с окунями, а потом черед за налимом. Если, конечно, поймается в «фитиль». Что такое «фитиль», мне и объясняют дорогой: это такая «колбаса», сплетенная из сетевого полотна и распертая проволокой. У нее есть узкий вход и никакого выхода. Ставятся «фитили» у берегов, на налимьих нерестовых путях. У налима — зимний нерест, он холод любит. Странная рыба.

«Фитили» поставлены с неделю назад. Это место у друга семейное. Тут они раньше жили. Прямо под обрывом у родного дома и рыбку ловили. Сейчас в пятистенике на берегу живет престарелый дядя моего друга, младший отцов брат. Приятель зовет старика «дедом». Дед присматривает за поставленными с неделю тому «фитилями», чтоб кто ушлый не опередил хозяина.

Работаем от души. Лед на тихой речке к концу января намерз толстый. Тулупы и рукавицы на льду, из-под шапки пот.

В двух «фитилях» — пусто. В остальных набираем семерых рыбин. Налимы — спокойные ребята, еле шевелятся. Четверо — небольшие, а трое хороших.
У деда безмен. Взвешиваем. Который всех побольше, полтора килограмма тянет. Другие малость не достают до кило. Мелких друг и не взвешивает.
Одного маленького и одного большого оставляем старику, остальных берем себе.

...А дома на всякий случай наделали пельменей. И баньку истопили — суббота!

Пока мы занимаемся самоистязанием в бане, варится уха. Приходим из бани — стол готов. Женская часть семьи отправляется париться, а мы... Да понятно, что за дела у нас. Разговор под уху, под пельмени, а главное — под «свою» что время от времени возникает в пластиковых бутылках с иностранными надписями, затягивается далеко за полночь. А на следующий день с охоты подъезжает зять моего кореша — ездил в Салаирский кряж промышлять рябчиков, подтягиваются двородные братья — я их малость помню по прошлым приездам — и разговор гудит снова.

...Долго прощаемся у попыхивающего белым выхлопом джипа. Потом — в полусне — езда на станцию. Вагон. Следующее утро встречаю в Кемерове. Дома открываю большой синий пакет с гостинцами: кусок обсыпанного солью сала в розовых прожилках, холщовый мешочек с подтаявшими пельменями и отдельно — пара угрюмых, мордатых налимов.

Буду всем говорить, что их я поймал самолично. Вот этой вот рукой.