Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Малевич

Джек Лондон


Проскользнула  январская дата, связанная с Джеком Лондоном. 145 лет со дня рождения – ни то, ни сё. Полуюбилей.
Между тем великий классик мировой литературы. Особенно русской – Википедия утверждает, что в России его тиражи почти на уровне самого сказочника Андерсена, около 80 млн. экземпляров.

Между тем Джек Лондон никак не сказочник. Ну, может быть, отчасти – его «Сказки южных морей» это красивая литература с хорошо продуманными сюжетами и коллизиями, написанная чтобы побаловать читателей, зрелый Джек Лондон мог это себе позволить.
Ну, или фантазии вроде «Звёздного странника» или романа «Джон Ячменное зерно».

Удивительно, как этот парень, как сейчас говорят, «из неблагополучной семьи», не известно даже, кто его настоящий отец, стал писателем.
Удивительно и то, что он добросовестно описал весь этот процесс: как из «устричного пирата», заводского работяги, матроса на рыболовном судне, неудачливого золотоискателя, драчуна и пьянчуги вырос мастер слова и сюжета.

Моё личное знакомство с прозой писателя началось с этого описания, почти автобиографии Джека Лондона – с романа «Мартин Иден».

Позже, но всё ещё школьником, я начал планомерно осваивать Джека Лондона, покупая в киосках Союзпечати выходившее «огоньковское» собрание сочинений. Некоторые томики (такие лиловые с профилем писателя на корочке) не успевал купить и в представлении о творчестве образовывались лакуны.
Некоторые тома, впрочем, пропускал сознательно: романы «Железная пята» или «Сердца трёх» с их политической тематикой вызывали прямо-таки зубную боль. То ли дело северные приключения Смока и Малыша.
Или «Белый клык», сага о северной собаке. Потом, занесённый жизнью в Заполярье, я познакомился с тамошними псами – страшными с виду, но млеющими от любой случайной человеческой ласки.

Сам Джек Лондон – прекрасный материал для литературы. Мастер беллетризованных биографий Ирвинг Стоун (ВанГог, Шлиман, Даривин, МикельАнджело и др. великие воплотились в его книгах) написал о нём великолепную вещь «Моряк в седле». Просто проследил путь Джека Лондона от чернорабочего консервной фабрики, кочегара и уборщика в пивнушках до писателя, личности, возросшей из рабочей скотины, способной только на рефлексы, до понимания, в чём его настоящее призвание.

…Джек Лондон прожил 41 год, написал 40 книг и покончил с жизнью самоубийством, как его любимый герой Мартин Иден.
Малевич

Осип Мандельштам. 130 лет


Первое знакомство с Мандельштамом у меня случилось на фоне увлечения «шестидесятниками», 1964 год, вышли «Антимиры» Вознесенского, «Струна» Ахмадулиной, повести Аксёнова, Балтера, Гладилина и т.д.
Прочитанный в томской университетской «научке» мандельштамовский «Камень» показался пресным и старомодным.
Однако зацепились за память цитаты мальдештамовских стихов из мемуаров Эренбурга:

Художник нам изобразил
Глубокий обморок сирени
И красок звучные ступени
На холст как струпья положил.

Это было мощно.
Настоящее знакомство и ошеломление пришли в 1970-е – через тонкий томик «БП». Я его чуть не весь переписал в тетрадку – книжку дали на ночь…

Осип Мандельштам одного поколения с Борисом Пастернаком, Анной Ахматовой, Мариной Цветаевой. Все родились около 1890-го, годом раньше, годом-двумя позже.
Пожалуй, только Пастернак, пышно говоря, испил до дна чашу славы и признания.
И Ахматова.
Хотя по жизни им досталось чернухи - не приведи, Господи. Но всё ж не столько, сколько Мандельштаму и Цветаевой.

Куда как страшно нам с тобой,
Товарищ большеротый мой!

Ох, как крошится наш табак,
Щелкунчик, дружок, дурак!

А мог бы жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом,

Да, видно, нельзя никак...

Мандельштама постфактум нарядили в какие-то политические одёжи, дескать, страдал от тоталитаризма. Неправда. Он жил вне социальных режимов, в своём мире. Мальчишка, играющий в камешки на берегу Леты...

Есть целомудренные чары -
Высокий лад, глубокий мир,
Далёко от эфирных лир
Мной установленные чары...

Это из начальной книжки стихов "Камень", при всей своей дебютности тут же выдвинувшей Осипа Эмильевича в первый ряд  российских поэтов.
Несколько очень камерных, домашних стихов. Порою такой сугубо конкретный, иногда с милым косноязычием обозначенный и зафиксированный словожест:

Немного красного вина,
Немного солнечного мая -
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.

Но, конечно, не без литературных реверансов в адрес старших - декадентов. Общий, как говорят сейчас, тренд:

Я вижу месяц бездыханный
и небо мертвенней холста;
Твой мир, болезненный и странный,
Я принимаю, пустота!

Вторая книга "Tristia" глубже и, я бы сказал, культурней. История, русская и библейская, мифы, легенды, апокрифы...

На розвальнях, уложенных соломой,
Едва прикрытые рогожей роковой,
От Воробьевых гор до церковки знакомой
Мы ехали огромною Москвой.

И литература, самое любимое:

Сядь, Державин, развалися, -
Ты у нас хотрее лиса...

Осип Эмильевич, даже возмужав, не стал взрослым. А его приняли всерьёз и взялись исправлять и править в прокрустовом ложе социалстического реализма. И довели до ссылки, потом ареста и ужасной кончины.

Мой самый любимый стих. Тут поэт как бы обретший новое дыхание, оптимистичный и бодрый:

Довольно кукситься! Бумаги в стол засунем!
Я нынче славным бесом обуян,
Как будто в корень голову шампунем
Мне вымыл парикмахер Франсуа.

Держу пари, что я еще не умер,
И, как жокей, ручаюсь головой,
Что я еще могу набедокурить
На рысистой дорожке беговой.

Держу в уме, что нынче тридцать первый
Прекрасный год в черемухах цветет,
Что возмужали дождевые черви
И вся Москва на яликах плывет.

Не волноваться. Нетерпенье - роскошь,
Я постепенно скорость разовью -
Холодным шагом выйдем на дорожку -
Я сохранил дистанцию мою.

130 лет. И стихам по сотне. Как много. А ощущается свежо, как утренняя роса.
Малевич

"Санькя"

Странно, что только сегодня прочёл эту вещь.
Александр Кабаков в канун наших жутких перемен написал гениального "Невозвращенца". Вроде как антиутопию, которая, слава Богу, не реализовалась в России.
И "Санькя" Прилепина гениальная антиутопия и тоже, слава Богу, не реализовалась, хотя была, а может и есть, ближе к реальности. Достаточно этого небольшого романа\повести\рассказа, чтобы Прилепин навсегда очутился в сонме великих русских литераторов.

"Санькя" это железом по стеклу и бритвой по живому.
Одновременно инструкция по конспирации. И наглядный показ, как малой вооружённой группой надо брать административные здания. Ну, и про любовь, конечно, - нежно и чувственно.
Да не буду продолжать, о чём это - лучше перечитать.

Иногда стыдливо, как вешний ручеек, прорывается поэзия, ах, русский язык, такая красивая вещь, если им пользуются так же мастерски, как Захар Прилепин: "К середине весны воздух становится прозрачен и мягок до неприличия, чувствуешь себя распустившейся почкой, нежность застит рассудок, даже тошно становится".
Малевич

Лимонов

Читаю Лимонова.
Это чтоль мемуары такие? Названия жестокие: «Книга мёртвых», «Свежеотбывшие на тот свет».
Второе название с кладбищенским юмором. Декадент этот ваш Лимонов.
Вот к слову Ходасевича «Некрополь» вспомнился. Какое благородное название. А тоже декадент.

Безжалостный Лимонов. Так и бравирует «правдой-маткой». Добрых слов мало кому достаётся. Даже официальные гении вроде Эрнста Неизвестного у него полубездари.
Лимоновский счёт строже гамбургского.
Не удивляюсь теперь, что он, считай, проклял верного ученика Прилепина за отклонение от «партийной линии».
Строг.

Жизнь Лимонова – сплошная пестрота. Это ж надо же – начал провинциальным стилягой в самошитых штанах, а вышел в мировую знаменитость. Неоднозначную по статусу, заведомого анфантеррибля.
Везде: в советской Москве, антисоветской Европе, постсоветской России Лимонов – нежелательный элемент: он гоним, он воюет, он сидит в тюрьме, он изобретатель странной партии с полуфашистским знаменем, ну, просто-таки Франсуа Вийон 20 века – поперешник и изгой.

Может, таким и надо быть нынешнему настоящему писателю? "Кастетом кроиться в черепе"? А они пишут кисельные истории на продажу...

Лимонов выстрелил в свет десятками книг. Ни одна из них не стала такой для меня, чтобы заставила перечитать. Да и не все я прочёл.
Книги про мертвецов тоже не станут, хоть и написаны светлым слогом, на прозрачном русском языке, что по нынешним временам почти невероятность.
Удивление только: стольких пережил он за свои 77…
Малевич

Весна, я с улицы...

Сегодня во сне я писал репортаж о весне.
Простите за рифму.
Там были очевидные, но нелепые подробности об улицах, перетекающих друг в друга вешними потоками, и в троллейбусах люди оплачивали проезд почему-то вербными веточками и остро пахнущимми и клейкими тополёвыми побегами.
Так хочется весны. По Фрейду, во сне приходит исполнение желаний: голодному снится еда, а голодному иным образом - любовь. Мне вот весна привиделась, а ещё и ползимы не прошло.
Малевич

5 декабря в русской поэзии

5 декабря родились Фет и Тютчев.
Вот Фет

А это Тютчев:

К обоим я равнодушен. Русская поэзия мне представляется в образе Великой ТрансРоссийской ж.д.: от Москвы унылая равнина, через сутки вздыбливающаяся Уралом - поэтами Пушкинской поры, каждый другого гениальней, а потом опять унылость сибирской низменности, болота и чахлые березняки, Тютчев да Фет с Полонским, и так до Серебряного века - Саянских хребтов...

И того и другого, впрочем, знаю с детства.
Естественно, Тютчев это "Люблю грозу в начале мая" из "Родной речи" начальной школы. В стишок обычно не включали непонятное малышне заключительное четверостишие, самое, на мой вкус, самое талантливое:

Ты скажешь: ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила.


Тютчев был небыкновенно плодовит. Не стихами - детьми. Каждую из официальных жён он осеменил минимум тремя отпрысками, а ещё были неофициальные. В основном почему-то немки. Одна из них - отглаженная баронесса Эрнестина поразила моё воображение в детстве, потому что сильно контрастировала с зачуханным старичком с поджатыми губами - Тютчевым на фронтисписе. И ещё в томе стихов Тютчева был портрет одной из возлюбленных поэта - Денисьевой, испуганной женщины с очами, полными горя и любви, не повезло ей...

Кому-то из своих женщин Тютчев посвятил стих, ставший всем известным романсом:

Я встретил вас — и все былое
В отжившем сердце ожило...

Фет был совершенно непродуктивен по части потомства, ни сыновей, ни дочерей, и весьма плодовит в смысле стихов и переводов.
И чрезвычайно успешен по хозяйственной части. Его поместье в Мценском уезде Орловской губернии было многоотраслевым: там росли злаковые культуры, по лугам бродили многочисленные скоты, в выкопанном пруду резвились рыбы, в цветущих липняках кишели медоносные пчёлы, а ещё у него имелся конный завод с орловскими рысаками - к чему бы ни прикасалась рука удачливого помещика, всё, как у Мидаса в золото, превращалось у него в доход.

Часть жизни он прожил русским дворянином Шеншиным, потом стал незаконнорожденным отпрыском лютеранина Фета, так и жил, чтобы на старости лет вернуться в русское лоно Шеншиных.
Выслужил, однако, личное дворянство, став бравым гвардейским штаб-ротмистром. Награждён орденами, но в военных кампаниях участия не принимал.

После трудов праведных помещик кропал стишки, однообразные, как среднерусские пейзажи. И среди них образцово пошлый стих, который я ненавижу и который приведу поэтому полностью:


Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слезы,
И заря, заря!.
.

Такие дела.
При всё при этом, как из песни слова не выкинешь, так и из русской литературы не выкинуть ни Фета, ни Тютчева.
Малевич

Александр Прокофьев. 120 лет


Был такой поэт с безупречной советской биографией: из крестьян, в Гражданскую красноармеец, в Отечественную - военкор, член партии с 1919 года.
Увенчан всем, чем можно быть увенчанным в СССР, от Героя труда до Ленинской премии. На фото он ещё молодой, не успел обрасти номенклатурными брыльями и дородной внушительностью.
Строгал и строил молодых литераторов в 1960-е. Сам писал много и трудолюбиво. Признаюсь, ничего не помню, кроме той, что стала песней, она мне нравится (остальное - не очень, напоминает Витю Коврижного из Бачат, стонущего рифмованной прозой), написана в 1929 году, автор явно ещё не отошёл от Гражданской:

Я песней, как ветром, наполню страну
О том, как товарищ пошел на войну.
Не северный ветер ударил в прибой,
В сухой подорожник, в траву зверобой, -
Прошел он и плакал другой стороной,
Когда мой товарищ прощался со мной.
А песня взлетела, и голос окреп.
Мы старую дружбу ломаем, как хлеб!
И ветер - лавиной, и песня - лавиной…
Тебе - половина, и мне - половина!
Луна словно репа, а звезды - фасоль…
«Спасибо, мамаша, за хлеб и за соль!
Еще тебе, мамка, скажу поновей:
Хорошее дело взрастить сыновей,
Которые тучей сидят за столом,
Которые могут идти напролом.
И вот скоро сокол твой будет вдали,
Ты круче горбушку ему посоли.
Соли астраханскою солью. Она
Для крепких кровей и для хлеба годна».
Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам,
Мы хлеба горбушку - и ту пополам!
Коль ветер - лавиной, и песня - лавиной,
Тебе - половина, и мне - половина!
От синей Онеги, от громких морей
Республика встала у наших дверей
Малевич

Александр Блок. 140 лет

Кто-то заметил, что Блок прошёл гигантский путь поэта, в начале его пролепетав "Я отрок. Зажигаю свечи. Огонь кадильный берегу", а закончив чуть ли не социальным помешательством: "Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!".

Мне ближе влюблённый и пьяный Блок.
Изрядно блядовитый: "Я послал тебе чёрную розу в бокале золотого, как небо, "аи". С ясной читаемой целью послал, с какой ещё целью можно фаловать девицу в кабаке.
Мне нравится его цикл, посвящённый роману с актрисой Дельмас. Страсть, еле сдерживаемая словом:

На небе - празелень, и месяца осколок
Омыт, в лазури спит, и ветер, чуть дыша,
Проходит, и весна, и лёд последний колок,
И в сонный входит вихрь смятенная душа...


А вот ещё утро после загула. Но уже, конечно, с другой, случайной пассией и в состоянии избытой страсти, быстро разгоревшейся и столь же быстро погасшей:

Утреет. С Богом! По домам!
Позвякивают колокольцы.
Ты хладно жмёшь к моим губам
Свои серебряные кольцы...


Блок - это коктейль рафинированной европейской культуры и декадентства русского толка: литературная любовь к воображаемой Прекрасной Даме и пьянство, употребление кокаина, а с ними абстинентный синдром, когда жизнь не мила:

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века -
Всё будет так. Исхода нет...


И при этом демонстративное, вызывающее презрение к пошлому обывателю, кабы в нынешнее время перенестись - телезрителю, восторженному не по делу и брюзгливому не по праву:

Пускай я умру под забором, как пёс.
Пусть жизнь меня в землю втоптала.
Я верю: то Бог меня снегом занёс.
То вьюга меня целовала!


Блок написал много, невероятно много стихов. Даже Пушкин меньше. Блок был горным источником, артезианской скважиной, фонтанирующей словесной музыкой. Написанное им можно поделить как бы на три периода, на три эпохи: Блок, выбарахтывающийся из классического декадентства; Блок мистический; и Блок - человечный, думающий, отчасти беспечный гуляка, отчасти персонаж трагедии, творящейся вокруг.

140 лет со дня рождения. Почти 100 со дня смерти. Между рождением и уходом из жизни лет 20 полноценных творческих лет.
Мне кажется, Блок вовремя умер. Не дожил до политических свар, деления на "чистых" и "нечистых", литературных премий, "домов творчества" и прочих номенклатурных забав.
Помните рассказ Войновича "Шапка", где писателей одаривают правом ношения меховых уборов на головах - вот он образцовый и не шибко смешной маразм...

Преувеличивать значение Блока и вообще литературы для современников никак нельзя. Судя по библиографическому труду Анатолия Тарасенкова  "Русские поэты 20 века", тиражи книг будущих классиков мировой поэзии исчислялись сотнями, а иногда десятками экземпляров.
Блок, будучи как бы на пике зрелости и внутрилитературной известности в 1916 году, имел тираж 6000 экз. - очень много по тем временам. К примеру, Анна Ахматова издала "Четки" тиражом 1100 экз. Тоже много.

Время Блока, как время стихов и литературы, ушло и кануло.
Но иногда оно возвращалось. Помню, мои современники охеревали от стихов. На сходстве вкусов можно было побрататься на всю жизнь. Стихотворцы собирали залы театров и целые стадионы. Помните фильм "Застава Ильича"? Там Ахмадулина, Вознесенский, Светлов читают стихи и зал одухотворённо им ВНИМАЕТ.
В 1965 году, на майские, я, временно уже не студент, по приглашению друзей вырвался в Томск на "Дни поэзии ТПИ". Дни шли сами по себе, а мы устроили альтернативный праздник, читая стихи на площади напротив ТИРЭТа. Читали всех поэтов, какие есть на свете, в нашей молодой памяти они были живыми. И Блок - тоже.
Три вечера мы собирали толпу и перекрывали транспортное движение на проспекте Ленина. Такое не возвращается...

Но синие тома Блока смирно стоят на моей книжной полне и ненавязчиво просят внимания...
Малевич

Просто цитата. О чтении

Захар ПРИЛЕПИН:

Я старого образца. Читаю только бумажные книги. Аудио не слушаю точно — даже аудиосообщения. А электронные меня раздражают.

Меня несколько удивляет, когда люди слушают аудиокниги, потому что это дольше гораздо. Я могу быстрее любую книгу прочитать, чем если я буду ее в машине включать — они ж там с паузами, с выражением. Зачем все это нужно? Они всегда навязывают интонацию, которая у тебя должна быть своя в голове.

У тебя должен быть свой персонаж, свои герои, свои голоса у них. Но если люди любят, чтоб им было пережевано, я ничего против не имею.